Рылов, а это был он, растерялся от детского простодушия и настырной заумности. Дети вызывали у него неприятное ощущение ущерба для его значимости, из-за непредсказуемости поведения и каверзных вопросов, на которые у него ответов не находилось. В такие минуты, ему казалось, что его интеллект падал до нуля, а вместе с ним и вся его никчемная жизнь, с тремя классами начального образования.
– А это, не твоего ума дело!– не найдя ни чего лучшего, угрюмо произнес Рылов и обиженно захлопнул дверь с той стороны. Авдотья поняла, что перегнула палку. Она всего лишь хотела втереться в доверие злодея, прощупать обстановку, а потом, усыпив его бдительность, убежать без оглядки на ближайшую станцию…
– Прости, Толик! Я пошутила!– крикнула она через дверь.– Можно помыть за собой посуду? Честное слово, я не убегу!..
Каким бы не казался отпетым негодяем Рылов, его сердце было не из кремня. Бывалому в кровавых разборках, братку, нравилась в людях честность и ответственность, хотя сам он не всегда следовал этим завышенным требованиям человеческой морали. То, что богатенькая девочка извинилась, да к тому же выказала желание приложиться к мытью посуды, смягчило сердце телохранителя, но задвижку он не открыл, твердо памятуя наказ босса…
2
В деревне Желябино осталось всего пять жилых дворов, в остальных никто не жил: кто-то переехал в город, кто-то умер от старости, не оставив после себя наследников, а кто-то вовсе спился и бесследно пропал. Место расположения захолустного поселения не было особенно благоприятным для жилья, – в низине ощущалась вечная сырость, а вокруг находились непроходимые болота – Желябинские топи. Единственный проход, Кондрахина гать, еще могла служить дорогой, связующей с внешним миром, но уже слыла опасной и не такой надежной, какой была раньше.
А раньше здесь было людно и деревня, известная как колхоз "Млечный путь", славилась молочной фермой, чьи сливки, творог и йогурт поставляли Кремлевскому столу, самому Брежневу, а затем и Горбачеву. Ныне же, осталась одна буренка у бабы Нюры, в прошлом, – орденоносной Анны Грушиной, передовой доярки-ударницы. К старухе на девятом десятке приезжал на лето правнук Сережа Кружков, пятиклассник московской школы. Из-за перебоя электричества, как это было не прискорбно для него, ему приходилось на время оставлять компьютерное увлечение. В прошлом году он спалил свою игровую приставку на самом интересном месте. Интернет в этой глухомани вовсе был не доступен, и Сережа изнывал от праздного безделья.
Мальчик целые дни слонялся по окрестностям деревни, и однажды чуть не утоп в трясине, хорошо еще рядом оказался дед Силантий, единственный мужик на все селение. Этот старец, убеленный сединой, попав в плен в начале второй мировой войны, воевал в армии генерала Власова, вкусил сталинские лагеря и ни на грамм не раскаялся…
Облазив все задворки деревни, неуемный отпрыск бабы Нюры забрел, от нечего делать, к дому Едринкиных, которые когда-то жили тут, и наткнулся на Рылова, коловшего дрова.
– Здрасьте, дядя Анатолий!– сказал учтиво Сережа.
– Привет, горемыка! Что, не знаешь чем заняться? Скучно в дремучей дыре?
– Ага…– ответил честно Сережа.– А вы чем занимаетесь?
– Домину стерегу… с племянницей…– соврал Рылов.
– Да, кому она нужна, старая развалюха! Здесь таких полно и никто на них не зарится,– даром не нужны!..
– Не скажи, братан! Когда болота осушат, сразу понаедут и скупят все! Время такое, что стоило дешево, то станет втридорога! Смекаешь, пацан?
– Это когда еще будет! – здраво произнес Сережа.– И вообще, отец говорит, что здесь построят водохранилище!.. А как зовут вашу племянницу?
Рылов напрягся, отложил в сторону чурбан и топор и разогнул широкую спину. Он не любил излишнее любопытство и часто от этого впадал в ступор. Босс ему не дал подробных инструкций по этому грязному делу, и приходилось выкручиваться самому, по мере умственных возможностей.
– Приболела она…– уклончиво отбрехался телохранитель, нахмурив густые брови.– Коклюш у нее! А ты иди, гуляй дальше!.. Заразишься еще…
И Рылов зашел в избу, плотно прикрыв за собой скособоченную дверь. Внезапное недружелюбие жильца насторожило мальчика, но он не подал виду и покинул захламленный двор. Было далеко за полдень, июльское солнце припекало, вызывая испарения болотистой местности. Становилось душно, как в бане, но все же лучше, чем в вечернюю пору комариного нашествия. Обогнув незаметно сруб, Сережа перелез через плетень, подкрался к зарешеченному окошку и заглянул внутрь.
– Эй, есть тут кто живой?– приглушенным голосом спросил он.
На высокой кровати зашевелилась груда одеял из разноцветных лоскутков, и наружу высунулось личико с худыми косичками.
– Меня кличут Сергеем! Твой дядя сказал, что ты болеешь…– сочувственно сказал подросток, уткнувшись носом в решетку.
– Никакой он не дядя!– отозвалась возмущенно девочка сквозь разбитое стекло.– Я – Авдотья! Меня выкрали бандиты!..
– Я так и думал! То-то Толик какой-то не свой…
