– Как хочешь, так и понимай, а я продолжу с того места, на котором ты оборвал меня. И так, ты у меня последний. И при благом условии, когда ты придёшь сам к осознанию необходимой потребности в Учении и готовности к дальнейшему практикованию ее основы – Четвертичной Истины, только тогда я освобожусь от песчаной оболочки и устремлюсь к новому рождению в человеческом теле…
– И зачем тебе это нужно?– мрачно спросил чиновник, уже постепенно привыкая к внутреннему голосу инородного тела в своём левом глазе.
– Дабы окончательно самому усвоить в созерцательной практике, через четыре ступени дхьяны, неохватную двойственным умом, Дхарму Непревзойденного, и безвозвратно уйти в Нирвану…
– А как ты узнаешь, что ты преуспел со мной?– спросил Сусов, не особенно горя желанием поддаваться духовной пропаганде, и все время неприятно ощущая, как его тело, продолжает что-то сковывать, будто крепким, невидимым объятием.
– Узнаю по настрою твоего рассудочного ума…
– Тяжело тебе будет…– усмехнулся Илья, увлеченный дерзким и желчным препирательством с напористым духом.
– А я не утверждаю, что легко. Ты сам сказал, что мало обратил… Не ведаю, каким ветром занесло меня в твой глаз, но это случилось неспроста…
– А что мне-то делать?– искренне поразился парализованный Сусов, удивляясь тому, что продолжает вести диалог неизвестно с чем.– Неужели трудно оставить меня в покое?
– Не могу, о, тщеславный человек! Пока я, песчинка ветром гонимая, не развею заблуждение твоего омраченного ума,– не отстану от тебя! Это моя единственная возможность вернуться в человеческом обличии в земной круг существования и начать все сначала, чтобы уяснить глубокий смысл Учения Пробужденного и обрести окончательную Нирвану…
– Ты уже говорил это! – отчаянно возмутился чиновник, негодуя от скованности по рукам и ногам неведомой силой.– Боже, если ты есть, помоги мне избавиться от дьявольского наваждения !!!
– Увы, глупец! Кроме твоего невежественного ума, здесь никого нет! Сам Брахма приходил внимать слова Будды, а с ним – сонмище богов! Ведь небожители, пусть и пребывают в сфере наслаждений, тоже страстолюбцы, и они не совершенны в своих словесных проявлениях и деяниях…
И Сусов, будучи деловым человеком, решил сдаться, но для видимости и с одной целью: из минимального проигрыша сделать максимальный выигрыш, точно следуя трактовке китайской стратегемы выжидания – «отступление – лучший прием». Надо было потянуть время, выяснить, что к чему, а потом навязать свою волю докучливому духу.
– Я согласен на твои условия…– покорно пробормотал чиновник. И сразу, тело его расслабилось, а рука потянулась к больному глазу. Почесав слегка веки, он поморгал и не почувствовал прежней рези, разве, что в слезнице чуть щекотало, а в голове стало ясно и чисто, словно ее основательно почистили. Дух-Мельчайшей-Песчинки уже ему не досаждал своими проповедями, видать решил выдержать паузу.
2
К слову сказать, и без его нравоучений, подследственный прекрасно понимал свое горькое положение и особенно причину, приведшую его сюда. И это заставляло его страдать не только по себе.
Угнетенное состояние усугубилось после визита Иннокентия с Ксенией и тревожного звонка Обмылка. Сусов крепко огорчился. Еще бы! Случилось то, что он меньше всего ожидал – его самого ударили по слабому месту. В сложившихся обстоятельствах, он терял главную черту успешного бизнесмена, – хваткий нрав. С каждой минутой отсидки на нарах становился задумчивым, глубоко погруженным в запутанный лабиринт своего ума, где потерянно обозревал свою порочную жизнь, как средневековый поэт Данте – девять кругов ада.
Все его амурные похождения и деловые махинации, открывались с такой ошеломляющей откровенностью и ясностью, что ему, как бы со стороны, увидевшему весь этот отвратительный, кошмарный балаган, стало мучительно стыдно и больно за свои гадкие поступки, если не сказать преступления, принесшие ему баснословные прибыли. В какой-то момент, он реально почувствовал, как от них дурно запахло, как из зловонного деревенского толчка, и его стошнило прямо в тюремную парашу, до которой он едва добежал.
Отторжение его тёмного прошлого происходило всеми фибрами души, из самого нутра человеческой сущности, – стяжающего ума, ранее охваченного меркантильным, собственническим интересом. А теперь он, как будто, пробуждался от этого страшного наваждения и желал по возможности все исправить, искупив вину спасением дочери из хищных лап Обмылка, и в дальнейшем, как сказал один русский классик, "сеять разумное, доброе, вечное".
Кто-то зовёт это совестью, а кто-то – внезапным постижением истинного смысла существования и осознанным нежеланием участвовать в повальной увлеченности беспринципным обогащением и тщеславным властолюбием…
Спустя какое-то время, черная завеса рассеялась и Сусову предстали иные, печальные картины, которые он, казалось, стер последующей фантасмагорией самостного утверждения, да видно, не до конца. Из мрака забвения проявились зыбкие образы людей со сломленными судьбами от ударов его целесообразных действий, прямых и косвенных.
