— Встань, Демьян, не ругать буду, благодарить. Одна лишь мысль меня тешила, что ты и Кузьма рядом с сударушками моими. А то, что не уехали, так и сам я доченьку родную не всегда переспорить могу, — сказал Михайла Петрович и, оглядевшись, посмотрел на Дуню. — Что-то муженька твоего не вижу. Хотя, что это я? Вряд ли Платон в вылазки с тобой ходит.
— Да сбежал он аки заяц, Михайла Петрович, — ответил вместо Дуни оживившийся Демьян. — Давно уже.
— Сбежал, говоришь? — спросил Михайла Петрович, грозно нахмурив брови.
— Не хочу о том говорить, — сказала Дуня как отрезала, и предложила: — Поедем все до Перуновой поляны, а там у Волхвов спросим позволения, чтоб вас в городище пустили.
Николай Николаевич переводивший взгляд то на лежащего в телеге генерала, самого сильного мага вражеской армии, то на Дуню с Глашей, не выдержал и процитировал любимого Шекспира:
— Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам, — после чего сказал: — Пленного генерала необходимо вывезти и доставить в ставку главнокомандующего нашей армией.
— Дело говоришь, Николай, — согласился Михайла Петрович, — но тут надобно хорошенько покумекать, как незаметно мимо вражеских патрулей да разъездов проскользнуть.
— Хозяин, все готовы, — доложил Захар.
Дуня с Глашей, Ворожея и Николай Николаевич магией и заклятьями убрали все следы, после чего отряд снялся с места. Дуня с Глашей ехали верхом рядом с Михайлой Петровичем. Ворожея села в телегу к раненым. Оська тут же ей пожаловался:
— Не дозволили мне верхом, Демьяну разрешили, а мне нет.
— Ничего, подлечишься в лазарете, как новенький станешь, — пообещала Ворожея, успокаивая Оську тоном, каким успокаивают малых ребятишек.
— Ещё и в лазарете лежать, — простонал Оська и прижал руку к боку. Как ни хорохорился, а даже говорить больно было. Ворожея лишь укоризненно покачала головой.
После того как последний всадник скрылся в лесу, на дороге о происходивших недавно событиях напоминали лишь круг выжженной земли и уложенные в ряд двенадцать убитых французских кирасиров.
На Перуновой поляне оказалось оживлённо. Дуня с удивлением обнаружила отца Иону, Аграфену, Кузьму, Тихона, Оськиных ватажников, прячущихся за деревом Евсейку со Стешей, трёх Волхвов и красивую девицу из язычников. Как только объединённый отряд въехал на поляну, девица метнулась к телеге с ранеными с криком:
— Осенька, суженый мой!
Оська прижал к себе девицу здоровой рукой и, слегка морщась от боли, произнёс:
— Ну что ты, Преславушка, голосишь, как по покойнику. Жив я. Покуда дед вон твой не подошёл.
Последнее он добавил, глядя на идущего к телеге следом за внучкой старшего Волхва. Всадники быстро спешились и встали полукругом, наблюдая за разворачивающимися на глазах событиями.
Ворожея соскочила с телеги, встав так, чтобы в случае чего, загородить парочку от дедовского гнева. Волхв лишь криво усмехнулся, перехватил посох. Глянул на Оську, словно прицеливаясь, затем со вздохом опустил посох, и спросил:
— Внучку звал замуж? От слова своего не отрекаешься?
— Ни в жисть! — воскликнул Оська, с помощью Преславы выбравшийся из телеги на землю.
— Раз уж издали почуяла беду, что с тобой приключилась, прибежала, знать, и вправду ты её суженый. Забирай. Но чтоб обижать не смел, — строго заявил Волхв. Лицо у него при этом скривилось, словно перекисших щей отведал.
— Клянусь, пальцем не трону, буду любить, холить да лелеять! Вот те крест! — воскликнул Оська и хотел перекреститься сломанной рукой, но даже приподнять не смог. Тогда он обратился к отцу Ионе: — Батюшка, а ежели не правой, а левой рукой перекреститься, греха не будет?
— Не будет, сын мой, — ответил старый священник. — Ежели не от гордыни, а из-за увечья, то и левой рукой креститься не возбраняется.
— Вот те крест, что ни словом, ни делом, внучку твою не обижу! — повторил Оська, обращаясь к Волхву и медленно, чтобы не попутаться, перекрестился левой рукой.
— Дедка, значит, мне и женихову веру принять можно? — спросила Преслава, ещё не поверившая до конца в дедово согласие.
Волхв только глазами сверкнул да недовольно покосился на отца Иону. Случилось ведь, чего опасался: в другую веру одна из паствы уходит, да кто — собственная внучка. Хотя, положа руку на сердце, старший Волхв понимал, что вины старого священника нет. Отец Иона проповеди среди язычников не читал, в сторону чужих святынь не плевался.
Преслава хотела ещё что-то спросить, да её Ворожея легонько в бок толкнула, шепнув:
— Уймись, не гневи деда.
Волхв отошёл от телеги с ранеными и встал напротив Дуни, Глаши и Михайлы Петровича, который своих сударушек от себя не отпускал. Обратился он к Дуне:
— Родную кровь привела?
— Папенька это мой, — ответила Дуня и добавила: — Он и есть тот дядька Михайла, чей отряд тоже французов бьёт.
Раздались удивлённые возгласы со стороны её людей. Кузьма про то, что это отец их матушки барыни сказал, а о том, что хозяин отрядом командует, и сам не знал.
