— Тому, в чьих жилах кровь Ярослава Мудрого течёт, ход в наше городище открыт. Остальным на Перуновой поляне побыть дозволено, — произнёс старший Волхв и, не дожидаясь ответа, развернулся и быстро пошёл прочь. За ним поспешили остальные волхвы.
— Ничего, Михайла Петрович, мы тут лагерем станем, место-то хорошее, — сказал Захар.
— А я вам провиант сгоношу, — пообещала Аграфена, успевшая подойти. После чего она зычно крикнула: — Евсейка, Стешка! Да выходите, знаю, что тут прячетесь. Бегом на кухню, доставайте ещё котлы, да корзины готовьте.
Евсейка со Стешей опрометью кинулись к тропе, ведущей к городищу. Эту тропу видели, лишь кто в поселении побывал, для Михайлы Петровича и его людей, ребятишки, добежав до края поляны, словно исчезли. Так же потом стали «исчезать» ватажники, переносившие на носилках из плотного полотна и палок раненых и пленного колдуна.
— Странно, — произнёс Николай Николаевич, — ощущение, словно я схожу с ума. Но, как сказал Шекспир, у каждого безумия есть своя логика.
— Отвод глаз, — объяснила Ворожея. Она как раз проходила мимо, вместе с Преславой, поддерживая Оську, который категорически отказался от носилок. — Пути к нам откроются тому, кого мы сами пригласили.
— Это совершенно не научно. Интересный феномен, — пробормотал Николай Николаевич, который о язычниках, несомненно, слышал, но воочию не сталкивался.
Аграфена, между тем, рассказывала Дуне, почему они все на поляне собрались.
— Прибегает, значит, эта оглашенная, да как начнёт вопить. Беда, мол, с Осенькой моим. Всех переполошила. Мы уж собрались на выручку ехать, да Волхв велел на поляну идти ждать. Суров старик, как глянет, даже меня в дрожь кидает. Ладно, побегу, пока эти косорукие мне кухонку не разворотили, — выпалила Аграфена и поспешно зашагала к тропе.
— Ну, наконец, смолкла тараторка, а то ведь словечка не вставишь, — сказал Тихон и доложил: — К похоронам всё готово. Плотники гробы и крест сколотили, язычники досками поделились. Мы сразу к месту отнесли. Есть тут неподалёку одно заброшенное кладбище. Там и схороним. Батюшка отпоёт.
— Тихон, а если бы не получилось павших забрать? — спросила Дуня.
Тихон посмотрел в недоумении и ответил:
— Так всем, матушка барыня, ведомо: то, за что вы с Глафирой Васильевной берётесь, всегда ладно выходит.
Михайла Петрович даже просиял от гордости за своих сударушек.
— Плохо, что не знаем, кто эти гусары, имён на кресте на выбьешь, — сказала Глаша и вздохнула.
— Не печалься, лебёдушка, — сказал Михайла Петрович, — не стоять могилке безымянной. Выбьем: здесь покоятся гусары магического эскадрона Александрийского полка. А после войны и имена добавятся. Командир-то их точно знает, кого на задание в эти края отправлял.
— Хозяин, поспешить бы, пока французы патрульных своих не нашли, да генерала не хватились. Ещё вздумают лес прочесать, — сказал Захар.
— Не сунутся они в лес, — уверенно сказал Кузьма. — Их тропы здешние или к болоту в топь направят, или кругами водить начнут. Было уже, алексеевские мужики видали, как егеря французские в лес заходили, да как часа через три обратно вышли: злые, все в тине да грязи. У язычников наших заклятья сильные. Но поспешить надобно, чтоб до заката схоронить успеть.
Проводили героев в последний путь честь по чести. Все, кто на поляне находился, в траурной процессии участие принимали. Отец Иона отпел покойных, у холма над общей могилой крест поставили. Постояли, молча, попрощались.
Когда на Перунову поляну вернулись, солнце к закату начинало клониться. Посредине поляны горел костерок, в котелке над ним побулькивало варево. Рядом стояло несколько корзин с едой и мисками с деревянными ложками. Аграфена и Стеша сготовили поминальный ужин и для тех, кто на поляне оставался. Кухарка даже расщедрилась, принеся из запасов полдюжины бутылок вина.
Перед тем, как уйти в городище, Михайла Петрович сказал Захару:
— Часовых на ночь поставь. Пусть поляна и заговорённая, но, как говорится, бережёного Бог бережёт.
После поминального ужина в поселении Дуня осталась с Аграфеной и Тихоном делами хозяйственными заниматься, а Глаша повела Михайлу Петровича с городищем знакомиться. Гуляли они долго, Дуня к себе вернуться успела, да распорядиться, чтоб папеньке в штабной избе постелили.
— Куда пропали-то? Тут и домов всего полторы улицы и полпереулка, — сказала она, когда Михайла Петрович с Глашей зашли.
— Авдотья, — начал Михайла Петрович, этим обращением заставив дочь замереть в удивлении, — ты сама знаешь, что мои папенька с матушкой, а твои бабушка с дедушкой померли, а Глаша своих от рождения не знала. Так вот, просим мы твоего благословления.
— В толк не возьму, о чём ты, папенька, — растерянно проговорила Дуня. — Какое такое благословление?
— На брак, Дунюшка, венчаться мы собрались, — пояснил Михайла Петрович.
— А… — начала было Дуня, да так и замерла с открытым ртом, переводя взгляд то на отца, то на подружку.
