— Спасибо за приглашение, но институт бесхозным оставлять нельзя, по таким морозам, да без отопления всё разрушится. Вон, в оранжерее уже все растения погибли, — сказала начальница прежним уверенным тоном. — Это я поначалу растерялась. Найму людей, корпуса отапливать и сторожить, двор расчищать. Опекунам и родителям девочек нужно письма отослать, я ваш адрес дам, чтобы связаться с детьми смогли. Дай Бог, к концу весны вновь сможем к занятиям приступить.
Михайла Петрович чуть не поперхнулся. Он-то за суматохой с отъездом со спасательной операцией о родных юных магичек и не вспомнил. В безопасности — и ладно. Хотя, если девочек по домам на лето не разобрали, может, они там не особо и нужны. Но сообщить следовало. Хорошо, сейчас есть кому это упущение исправить. Михайла Петрович вспомнил, что это Глашенька попросила в институт заехать и с благодарностью посмотрел на молодую жену.
Начальница института, узнав об их свадьбе, искренне поздравила, удивления не показав. Может, эмоции вновь под контроль взяла, а может, раньше увидела то, что оставалось тайной лишь для Дуни и её братьев. Но им простительно, они Михайлу Петровича воспринимали исключительно как папеньку, подзабыв, что тот не старый ещё мужчина.
Особняк Матвеевских, как и многие каменные здания, от пожара уцелел. Но не избежал разграбления и погрома от квартировавшей там французской части. Правда, к приезду Михайлы Петровича, брат уже прислал туда своих людей. Слуг и небольшую часть ценных вещей он успел вывезти из особняка в последний момент перед приходом врага. Зато со складов вывез в Ярославль всё: и мануфактуру, и продукты, и вина. Сделал он это не напрасно, как и предполагал Михайла Петрович, складские помещения выгорели дотла.
— Ничего, стены на месте, крыша целая, — сказал Михайла Петрович, оглядывая пустые залы, сломанные перила, изодранные обои, разбитые светильники, — как говорится, были бы кости, а мясо нарастёт.
— Это вы, ваше степенство, ещё не видели, что тут поначалу было, — сказал управляющий. — В столовый зал эти французишки двух дохлых лошадей притащили, а в бальном, извиняюсь перед сударынями, сами гадили. Мы, понятно, убрали, но пришлось весь особняк неделю проветривать. Еле потом протопили. Много всего порушено, но хотя бы не погорело.
— Мы, пока здесь, поможем восстановить, починить, почистить, магия с собой, — пообещала управляющему Дуня.
Задержаться в Москве они смогли только на два дня, чтобы не опоздать к балу. За это время многое сделать успели, Михайлу Петровича тоже привлекли. У него куда лучше, чем в своё время у Платона получалось, потому как к дару прилагалось и понимание своих действий. Дядины работники с такой помощью приободрились. Оно и понятно, когда результат виден, и работать веселее.
Из Москвы до Санкт-Петербурга путники за три дня домчались. В карету впрягли четвёрку лошадей, которых меняли на ямских станциях. Тракт был гладкий, укатанный снег выровнял все ямы и ухабы. Погода, как по заказу, стояла ясная, хоть и морозная, только на въезде в столицу небо заволокло низкими тучами. Когда же карета заехала в город, пошёл хлопьями снег.
Михайла Петрович, Дуня и Глаша вошли в фамильный особняк Лыковых, шутя и отряхивая друг друга.
Выглянувшая служанка ойкнула и скрылась в коридоре, ведущем в столовую, как раз подошло обеденное время. Вскоре оттуда появились Платон, его маменька и тётушки. Платон обогнал остальных и направился к Дуне, но наткнулся на кулак Михайлы Петровича, отлетел к лестнице, ударился спиной о перила и съехал со стоном на ступени, держась за скулу.
— Как вы смеете?
— Платоша, сыночек!
— Надо доктора позвать! — заголосили маменька и тётушки.
— Молчать!!! — гаркнул Михайла Петрович. Зазвенели хрустальные подвески на светильниках, замерли с открытыми ртами маменька и тётушки, Платон перестал стонать, а прислуга вытянулась в струнку, как рядовые перед генералом. Михайла Петрович же, как ни в чём ни бывало, обратился к Платону: — Это тебе, дорогой зятёк, задаток. Коли Дунюшку мою ещё хоть пол разика обидишь, вот тогда по полной получишь. Вставай, хозяин, встречай жену любимую, да нас, гостей.
Платон, кряхтя по-стариковски, поднялся и сказал:
— Всегда рады принять гостей в нашем доме, правда, душенька?
Он посмотрел на Дуню и подошёл к ней, прихрамывая на ушибленную о ступеньки ногу и держась за пострадавший от удара о перила бок. Обнял жену и попытался помочь снять длиную лисью шубу, но при этом так морщился от боли, что Дуня, отстранив его, сама скинула верхнюю одежду в руки слуги.
Михайла Петрович, узнав от Дуни имя дворецкого, обратился к нему:
— Климентий Ильич, будь добр, распорядись нам с женой одни покои приготовить.
— Будет сделано, ваше степенство, — ответил Климентий Ильич. Причём обращение «ваше степенство» к Михайле Петровичу у него прозвучало уважительнее, чем «ваше сиятельство» при обращении к Платону.
