Его взгляд скользнул ниже. «Я устал от гонки. Это всего лишь бизнес, а не искусство, – гласили безжизненные, словно сгенерированные алгоритмом, слова, приписываемые Джеймсу. – Пришло время признать превосходство технологий».
Плечи писателя медленно, неотвратимо опустились. Это был не просто новости. Это был личный удар, пронзивший его насквозь. Это означало, что его последний оплот, его последний шанс не быть в одиночестве в своем сопротивлении, пал. Он теперь был абсолютно один. Чувство предательства, смешанное с горечью и пониманием, жгло его изнутри. Не то чтобы друг его
«Продажа „голоса"» – не просто подпись под контрактом, это акт растворения индивидуальности, цифровой души. Писатель понимал, что его друг теперь лишь «донор данных» для ИИ. Его стиль, его уникальные обороты речи, его взгляд на мир – все будет скопировано и размножено до бесконечности, лишенное оригинального, живого источника. Это было страшнее, чем смерть, потому что это было бессмертие, лишенное смысла.
Если даже самые стойкие пали, то что оставалось ему? Мир искусства, каким он его знал, окончательно умер.
Раннее утро следующего дня принесло с собой не рассвет, а лишь предвестник окончательного решения. Солнце, пробиваясь сквозь все то же грязное окно, освещало не просто комнату, а каждую частичку ее убожества, казалось, безжалостно высвечивая собственное бессилие писателя. Лучи света танцевали в пыли, но не приносили ни тепла, ни надежды, лишь подчеркивая контраст между потенциалом нового дня и грязной реальностью его существования.
Тем временем, в других частях города, разворачивались похожие драмы. В небольшой студии на окраине молодая поэтесса Анна Торн сидела перед своим ноутбуком, уставившись на тот же самый контракт. Ее первый сборник стихов, изданный за собственные средства, разошелся тиражом в двести экземпляров. Теперь на столе лежали счета за аренду, а в холодильнике – только просроченный йогурт и остатки вчерашнего хлеба. Слезы капали на клавиатуру, размывая буквы. «Господи, за что?» – шептала она, вспоминая, как еще год назад критики называли ее «голосом нового поколения».
В другом районе пожилой драматург Майк Грасс, лауреат нескольких литературных премий прошлых лет, сидел в своем кабинете, заваленном рукописями пьес, которые уже никто не ставил. Его жена болела, лечение стоило баснословных денег, а пенсии едва хватало на лекарства. Контракт лежал на столе уже третий день. Каждый раз, когда он брал ручку, руки начинали дрожать. «Сорок лет творчества, – думал он, – и все ради этого унижения».
В центре его стола, на фоне беспорядочных бумаг, лежал ОН: контракт. Он выглядел невероятно стерильно, напечатанный на дорогой, безупречной бумаге, символизируя автоматизированную власть корпорации Боулена. Рядом с ним, словно вызов, лежала та самая старая, верная ручка писателя – его последнее орудие, его последний якорь в тонущем мире. Контраст между органической, живой ручкой и безжизненным, футуристичным документом был оглушителен.
Писатель смотрел на контракт. Его взгляд был потерян, но полон невыразимой боли. Каждое слово этого документа было компромиссом, потерей части себя, отречением от всего, во что он верил. Подписать его означало стать таким же «донором данных», как и его друг. Раствориться.
Затем его взгляд медленно переместился в соседнюю комнату. Дверь была приоткрыта, и он видел их, спящих. Его жена, ее тихое, мирное дыхание. Его дети – одеяло сползло, и крошечная рука выглядывала из-под него. Они спали мирно, не ведая о муках, которые терзали его. Их покой был таким хрупким, таким зависимым от его решения.
В его голове звучала, навязчиво и бескомпромиссно, одна фраза: «Детям нужно есть». Она била по вискам, заглушая все остальные мысли, все идеалы, все принципы. Выбор между «цифровой душой» и выживанием семьи был невыносим.
Тишина комнаты была прерываема лишь его собственным прерывистым дыханием и слабым, мирным дыханием спящих близких. Внезапно, из соседней комнаты донесся едва слышный, детский вздох, тонкий, как нить, но пронзительный, словно последнее напоминание о хрупкости их покоя. Запах старых книг и пыли смешивался с едва уловимым запахом завтрака, который он, возможно, не сможет приготовить без этих проклятых денег.