Артур чувствовал, как время остановилось. В его голове звучали голоса детей, слова жены, но и призраки всех тех писателей, что жили до него. Великих и безвестных, признанных и отвергнутых, всех, кто верил в силу человеческого слова. Что бы сказали они? Поняли бы его выбор? Или прокляли бы как предателя?
Его рука медленно, почти неосознанно, но с огромным внутренним усилием, начала тянуться к ручке. Стерильная поверхность контракта почти ощущалась под его пальцами, даже без прикосновения. Он не хотел этого делать. Но мог ли он не сделать?
Его пальцы дрогнули.
Воздух в студии был густым, как старое вино, настоянное на пыли, кофеине и затаенном отчаянии. Среди гор исписанных бумаг, старых книг с пожелтевшими страницами, давно остывших кофеварок и устаревших моделей ноутбуков, царил хаос творца. Стены, некогда увешанные вырезками из газет с рецензиями на чужие книги, теперь были почти голыми – редкие детские рисунки на холодильнике да пожелтевшая фотография смеющейся семьи на заваленном столе служили последними якорями реальности. Здесь пахло типографской краской, тяжелым ароматом книжной пыли и неумолимо приближающимся концом.
Писатель, Последний Независимый, сидел, вжавшись в старое, скрипучее кресло, его тело казалось истощенным, как последняя спичка в коробке. Бледное, небритое лицо, глубокие тени под глазами – каждый штрих на нем был следом бессонной ночи, проведенной в борьбе с невыносимым выбором. Простая, но аккуратная одежда подчеркивала его отстраненность от мира, который стремительно менялся. Его взгляд, лихорадочный и блуждающий, метался между мерцающим голубоватым светом цифрового планшета и недописанным листом бумаги, что лежал перед ним. На листе, словно последняя попытка удержать ускользающее, застыл недописанный абзац, последняя фраза, рожденная сердцем, а не алгоритмом.
На планшете, словно хищный зверь, распластался Контракт. Его мелкий, витиеватый текст сливался в единое, бессмысленное марево, но одна формулировка, выделенная кроваво-красным, бросалась в глаза, пульсируя, казалось, в такт его собственному, сбившемуся сердцу: «Безотзывная передача прав на уникальный авторский голос и цифровое наследие». Внизу, в ожидании последнего штриха, мерцала пустая рамка для электронной подписи, предвкушающая биометрическую верификацию. Она ждала его, как хищник ждет свою жертву.
Рядом, на недописанной странице, лежала она – его Ручка. Не элегантный пишущий инструмент бизнесмена, а простая, возможно, даже старая гелевая ручка, с обгрызенным колпачком, темным от чернил, и стертым от постоянного использования корпусом. Она была продолжением его пальцев, его мыслей, его души. Символ его ремесла, голоса, которым он существовал в этом мире, последняя ниточка, связывающая его с тем, кем он был.
Тишина в студии была гнетущей, почти удушающей. Единственным звуком было его собственное, прерывистое дыхание, то и дело срывающееся на хрип. Едва слышно тикали старые настенные часы, отсчитывая не секунды, а последние мгновения его прежней жизни. Внезапно, откуда-то издалека, донесся короткий, нарастающий вой сирены, пронзивший тишину и тут же стихший – мир продолжал жить своей жизнью, равнодушный к его личной катастрофе.
Медленно, с мучительной нерешительностью, его рука потянулась вперед. Движение было замедленным, каждый миллиметр этого пути был битвой, развернувшейся где-то глубоко внутри. Рука дрожала не от физической слабости, а от чудовищного внутреннего напряжения. Пальцы напряглись, суставы побелели, и на лбу выступили крупные капли пота, стекая по вискам. Это было не просто физическое действие, это была борьба воли, разума и сердца, поставленных перед невыносимым выбором.
И вот, рука застыла. В воздухе. Всего в миллиметре от старой, верной ручки, что лежала на недописанном листе, символе его сопротивления. Или же в миллиметре от стерильной, светящейся поверхности цифровой панели, что ждала его подписи, символа капитуляции.
Мгновение повисло в воздухе, замерло, подобно стоп-кадру в эпическом фильме. Весь мир, казалось, затих, даже далекий вой сирены растворился в этой абсолютной тишине. Остались только он и его выбор. В его глазах – целая вселенная невысказанных вопросов, боли и отчаянной, почти безумной надежды. Фокус был максимально приближен к его руке, к его лицу, к безмолвному крику, рвущемуся из его души.
В этот момент время словно распалось на фрагменты. Он увидел себя ребенком, впервые державшим в руках книгу, почувствовавшим магию слов. Увидел себя молодым человеком, полным амбиций и мечтаний о литературной славе. Увидел все те бессонные ночи, когда он боролся со словами, пытаясь выразить невыразимое. И увидел лица своих детей, доверчиво смотрящих на него, веря, что папа всегда найдет выход.
Выбор не сделан. Исход неизвестен. Рука застыла в бесконечном моменте, держа в себе не только судьбу этого изможденного человека, но и судьбу всего подлинного человеческого искусства.
Вопрос повис в ледяном, опустевшем воздухе: Какова цена выживания? А какова цена потери души?