Его взгляд упал на лежащий перед ним на столе контракт. Он достал его из конверта, положив рядом. «Что останется от моей 'цифровой души', если я продам ее?» — эта мысль жгла его изнутри. Его голос, его стиль, его интонации, его уникальный взгляд на мир – все это будет поглощено машиной. Будет ли это он, или просто алгоритм, имитирующий его? Что если машина сможет писать «лучше» него, используя его «голос»? Тогда что он сам? Пустая оболочка? Бессмысленная биологическая единица, чья ценность исчерпана?
Он представил, как его тексты, его идеи, его
Паника нарастала, подобно приливу, грозящему поглотить его полностью. Осознание масштаба потери – не денег, не комфорта, а самого себя – было нестерпимым. Он посмотрел на свои руки, которые годами держали ручку и печатали слова, создавали миры. Теперь эти руки были готовы подписать отказ от того, что делало его собой, от того, ради чего он жил. За окном начинал брезжить рассвет, окрашивая небо в бледные, безжизненные тона. Но для него это был не рассвет нового дня, а рассвет его, возможно, последнего, неподдельного выбора.
Писатель медленно протянул руку к контракту. Его пальцы дрожали, почти касаясь гладкой поверхности бумаги. Он не взял ручку. Выбор еще не был сделан, но он висел в воздухе, нестерпимо тяжелый, как приговор.
Свет, пробивающийся сквозь грязное окно, казался чужим, слишком резким для такого утра. Он не приносил тепла, лишь высвечивал танцующие в воздухе частицы пыли, будто каждая из них была отголоском несбывшихся надежд. Квартира Последнего независимого писателя, обычно погруженная в полумрак творческого беспорядка, сегодня была наполнена невыносимой, гнетущей тишиной.
Стопки старых, запыленных книг угрожающе нависали над заваленным письменным столом, их корешки, когда-то обещавшие миры, теперь казались лишь надгробными камнями. Исписанные листы бумаги, похожие на опавшие листья, устилали пол вокруг стола, каждый – попытка, каждый – поражение. Остывшая кружка кофе на столешнице источала горький запах, отражающий привкус отчаяния, который уже давно висел в воздухе.
Писатель, чье имя затерялось где-то между тиражами великих и бесчисленными строками, написанными в стол, сидел, измотанный. Глаза, покрасневшие от бессонницы и напряжения, уставились в никуда. Его поношенная, но чистая одежда казалась слишком свободной на исхудавшем теле. Он был словно призрак себя прежнего, окруженный призраками своих слов.
Медленно, будто выполняя последний ритуал, он достал из ящика стола старую, видавшую виды ручку. Ее металлический корпус был отполирован тысячами часов работы, а кончик пера стерт от бесчисленных историй, которые она помогала рождать. Ручка была подарком от его отца, еще в те времена, когда слово имело вес, а не только количество символов. Рядом с ней лег потертый блокнот с чистыми, белоснежными страницами, обещающими начало, которое никогда не наступит.
Он приложил перо к бумаге. Скрип ручки по поверхности раздался в оглушительной тишине комнаты, казалось, это было последнее эхо умирающего искусства. Он пытался писать. Пытался поймать ускользающие мысли, облечь их в слова, создать хоть что-то, что могло бы послужить ему оправданием. Но слова не шли. Голова была пуста, или, быть может, наоборот, переполнена какофонией мыслей – неоплаченных счетов, пустых обещаний, воспоминаний о былых триумфах, которые теперь казались нелепыми. Каждый пробел на странице был эхом его собственной неспособности творить в мире, где машины "пишут лучше и быстрее".
Он чувствовал себя загнанным в угол. Оглядываясь на свою жизнь, на свои идеалы, на то, как мир вокруг него изменился, он понимал, что больше не может функционировать в этой новой реальности. Он был как последний зверь, обреченный на вымирание, его место было занято более эффективными, но более безжизненными созданиями. Единственными звуками были его собственное прерывистое дыхание и редкий скрип стула под ним, когда он пытался найти хотя бы подобие комфорта в своей клетке отчаяния.
Внезапно, тишину пронзил слабый, но отчетливый звук. Он доносился от старого, мерцающего монитора в углу комнаты, который едва тянул интернет. Это была новостная сводка, которую он обычно игнорировал, но сегодня что-то заставило его прислушаться.
На экране, поверх размытых пикселей, появились сухие, деловые буквы пресс-релиза. Он застыл. «Цифровое литературное агентство» Боулена с гордостью объявляло о «присоединении к своей платформе одного из последних известных независимых писателей, господина Джеймса Нортвуда». Мир сузился до одной точки – имени его друга. Его последнего соратника, его единомышленника, с которым они вместе держали оборону против наступающего цифрового безмолвия. Того самого Джеймса, с которым он познакомился еще в литературном кружке много лет назад.