Младший сын, Эндрю, семи лет, ковырял вилкой в тарелке. Его глаза, полные невинной надежды, поднялись на отца. — Папа, а когда мы сможем поехать в настоящий зоопарк? Ну, где живые животные, а не голограммы в парке? Питер ходил, он рассказывал. Или купим ту огромную книгу про динозавров, как у него? Там такие картинки, папа…
Его старшая дочь, Тесс, лет двенадцати, была более практична, более приземлена к суровой реальности. Она посмотрела на мать, а затем на свои кроссовки, которые уже совсем прохудились, обнажая палец. — Мама, а почему у меня нет таких кроссовок, как у всех в школе? Они же уже совсем дырявые, меня дразнят. Ты говорила, что вот-вот…
Жена, Мэри, сидела напротив, ее взгляд был устремлен не на мужа, а в пустоту, словно пытаясь найти там ответы. Ее руки, чуть припухшие от домашней работы и ночной подработки уборщицей, осторожно перебирали крошки на столе, как будто подсчитывая каждый цент, который они могли бы сэкономить. — Милый, — ее голос был усталым, но полным любви и беспокойства, — я знаю, что тебе тяжело… очень тяжело. Но аренда скоро, и за электричество опять выставили счет. А у детей скоро школа начинается, нужна новая форма… ты же знаешь, старая уже совсем мала.
Она пыталась скрыть свою тревогу, чтобы не давить на него еще больше, но ее усталость проступала в каждом движении, в каждой складке у глаз. На столе рядом с ней лежала старая газета, ее заголовок кричал о новых, беспрецедентных успехах «Автоматического сочинителя», а вложенный рекламный буклет пестрел яркими обложками свежих, доступных всем AI-генерированных книг. Мир вокруг них процветал, а их маленький мирок съеживался.
Писатель физически ощущал «груз ответственности». Он сжимал кулаки под столом, его плечи опустились, словно давящий на них камень. Каждый вопрос детей, каждый намек жены – это был удар, усиливающий тяжесть контракта, который лежал где-то в соседней комнате, словно хищник, ожидающий своего часа. Ему хотелось кричать, выть от безысходности, но он не мог. Он не имел права разрушить их хрупкое спокойствие, их последние крохи надежды. Чувство, что он подвел их, было невыносимым, особенно для того, кто всегда стремился быть честным художником, и теперь этот идеал казался недостижимой роскошью.
Глубокая ночь. За окном царила давящая тишина города, лишь изредка нарушаемая далеким шумом проезжающего транспорта. Писатель сидел в своем маленьком, захламленном рабочем кабинете – скорее, уголке, — за старым, поцарапанным письменным столом. Единственный источник света – настольная лампа, отбрасывающая длинные, причудливые тени на стены. Вокруг него был хаос его творчества: горы исписанных черновиков, пожелтевшие страницы с заметками, редкие, потрепанные экземпляры его собственных, не слишком известных книг, старые перьевые ручки и тюбики чернил – символы уходящей эпохи. На стене, над столом, висели вырезки из журналов с портретами любимых авторов, и, возможно, его собственные, юношеские стихи, написанные от руки – наивные, но полные той страсти, которая сейчас угасала. Рядом стояла чашка остывшего, горького кофе, ставшего его единственным спутником в эти бессонные ночи.
Он не смыкал глаз. Его глаза были красными, веки тяжелыми. Он постоянно ерзал на стуле, пытаясь найти хоть какую-то удобную позу, но мысли не давали покоя. Он вставал, ходил по комнате, смотрел в темное окно, где городские огни мерцали словно далекие, равнодушные звезды. Каждый нерв был напряжен до предела.
Вспышки воспоминаний, яркие, почти галлюцинаторные, проносились перед глазами.
Он вспомнил то утро в далеком детстве, когда впервые прочитал предложение, которое поразило его до глубины души. Несколько простых слов, но они открыли для него целый мир. Вспомнил момент, когда сам впервые сложил слова в нечто прекрасное, нечто
Он вспомнил то чувство, когда впервые почувствовал себя частью чего-то большего, чем просто человек – частью потока великих творцов, который тянулся сквозь века. Образы классиков – их борьба, их триумфы, их вечное стремление ухватить неуловимое, выразить невыразимое. Он хотел быть таким же, хотел добавить свой голос в этот хор.
Он вспомнил живые моменты, которые он пытался запечатлеть в своих текстах. Звонкий смех своего ребенка, взгляд жены, полный понимания и поддержки, красоту заката над крышами города, горечь потерь, которая учила ценить каждый миг. Эти моменты, которые машина, по его глубокому убеждению, никогда не сможет