Если бы перчаток не существовало, тогда незачем были бы плащи и шляпы. И главное, отложенные воротники. Отсутствие одного предполагало бы отсутствие другого. Бледные обнаженные руки (даже красные руки на черном достаточно бледны) никак не вязались бы тогда с их обликом, да еще эти отложенные воротники. Кроме того, если эти люди курили (а среди них обязательно должен был найтись хотя бы один курильщик), кроме того, если эти люди курили, нельзя было бы представить их без зажигалки (один механизированный образ влечет за собой другой: пистолет). Зажигалку же в г о л ы х руках человека в черном было бы представить прямо невозможно — только в перчатках (блеск никелированной зажигалки предполагает также наличие сверкающих запонок, но необходимее предполагались блестящие кнопки перчаток). Следовательно, эти люди преступники (оружие и перчатки), и теперь весь вопрос — какие: государственные или г о с у д а р с т в е н н ы е (увы-увы, опять полобессилие (полисемическое, не половое), опять полубессилие языка, ибо что человек имел в виду: против государства или от государства, от имени государства и уполномоченные им)? Исследуем обе эти возможности.
Итак, черные люди с пистолетами и в перчатках. К тому же в шляпах и с зажигалками. Плюс отложенные воротники. (Для облегчения исследования он оперировал только одним человеком.)
Изящные лайковые перчатки прямо вызывали образ хладнокровно перебираемых отмычек, ночь, темноту, полнолуние, чей-то явно непредусмотренный труп и, наконец, сейф. (Сейф, собственно, возник еще раньше, вместе с хладнокровно перебираемыми отмычками (как гусиное перо всегда возникает вместе с образом поэта), но непредусмотренный труп все это вначале подавил (с пером, кстати, возникает не только поэт, но и оплывшие свечи, недописанный сонет, чья-то милая нарисованная на полях ножка, пара дуэльных пистолетов, уже зреющая клевета, измена, заговор секундантов, выстрел, недолгие муки на снегу, тайное погребение и, наконец, забвение многовековой славы перед окончательным забвением времен.) Но непредусмотренный труп все это вначале отменил.
Но что было в сейфе, человек все еще не знал и продолжал исследовать ход своих преступных ассоциаций.
Сначала в сейфе были только деньги (отмычка без труда справилась с секретом). Немного, пачка или две. Оставшееся пространство сейфа было огромно. Неуместность этой мизансцены тотчас была обнаружена режиссером и отметена — как вследствие неуместности, но и неубедительности также. Неубедительность выражалась в несценичности этой картины: прямо-таки комическая ничтожность суммы, европейская коллекция отмычек, полнолуние (луна хорошо пародировала преступление: сейф-то был пуст) и теперь уже не столько не предусмотренный, как просто бессмысленный труп. Вторая редакция была приемлемей. То же: сейф, и отмычки, и все еще не предусмотренный труп. Полнолуния не было, была зажигалка. Тучи то и дело закрывали бледную спутницу, пурга поднималась к небу, и зажигалка мерцала. Вот наличием-то зажигалки и было вызвано набегание туч, и метель, и даже время года.
Теперь в сейфе были сверхсекретные документы. И тогда два механизма: зажигалка и пистолет (три: вечного пера человек не учитывал вследствие заурядности предмета, но заурядность эта в ряду причин готовившегося появиться на свет аппарата…) вполне последовательно подготавливали появление на свет фотографического аппарата. Кроме того, обязательность зажигалки в данной мизансцене была подчеркнута еще и тем, что при случае она могла быть использована при уничтожении непонравившегося документа. А это усиливало саму возможность преступления.
Итак, все совпало: ночь, набегание туч, блеск тончайших перчаток плюс четыре механизированных предмета. И теперь уже обязательный, хотя все еще не предусмотренный труп, предусмотренность которого теперь хорошо скрывалась успехом (преступление протекало успешно).
Но что-то отвергало и эту возможность. Несценичность предусмотренного трупа хотя и маскировалось успехом преступления, все же была слишком очевидна и просматривалась даже невооруженным глазом. Но главное, как он только теперь обнаружил, в обеих этих версиях действовал преступник с поднятым воротником. Сознание просто отказывалось вообразить себе противоположное, и стоило только преступнику сделать шаг, как его воротник поднимался сам собою. Это было условием движения взломщика, условием совершения преступления и даже условием самого существования преступника. Кроме того, одиночество воображаемого преступника диктовалось не столько необходимостью упрощения логических и иррациональных операций, сколько самой этикой преступления, ибо даже д в у х взломщиков (с поднятыми воротниками), не говоря уже о нескольких, нельзя было бы представить у ограбленного и распахнутого сейфа.
Стало быть, обе эти версии отпадали. Оставалась возможность г о с у д а р с т в е н н о г о преступления, и человек с жаром принялся исследовать эту возможность.
