Как таковое, оно хорошо сочеталось со спокойной уверенностью этих людей, с тем, что все они были в черном, и с тем, что у них были отложены воротники. Не всякий преступник может позволить себе так броско одеваться, застегиваться наглухо да еще откладывать воротник. Главное же, в уверенности государственных преступников всегда есть вызов, надрыв и несвобода, уверенность же г о с у д а р с т в е н н ы х неоспорима и всегда сопровождается ощущением неограниченной свободы. Опять же к коллективному образу этих людей (не забудем, они были в перчатках) слишком не шли этот взломанный сейф, отмычки, поднятые воротники, мерцание зажигалок, непредусмотренный труп и т. п., а напротив, хорошо подходили связки зачехленных ключей, опечатываемый сейф, сама печать, тщательно сберегаемая в замшевом мешочке, предлагаемые другим наручники, яркий (но не солнечный) свет и, разумеется, наглухо застегнутые отложенные воротники. И еще: всегда необходимая и как бы узаконенная кем-то смерть — весь путь этих людей был усеян п р е д у с м о т р е н н ы м и трупами. Все дело было в коллективности данного преступления, которой человек сначала не учел, а она-то и выдавала государственность и легальность. Ну, и опять эти отложенные воротники. Вот они-то и обеспечивали этим людям статус законности.
Но обо всем этом человек подумал потом, когда встретил этих людей лицом к лицу. До тех пор вся эта материя протекала за порогом его сознания, почему и была так ослепительно правдива. Вот необходимостью ее перевода в сознание и было вызвано его длительное путешествие навстречу этим людям — через весь состав. Ибо он хотел проверить справедливость своих умозаключений, стало быть, стремился к этому вполне сознательно, хотя и бессознательно. В сознании же его было лишь беспокойство, ибо оно не могло ухватить разумности его движения навстречу опасности, и в этом движении для него было так же мало видимого смысла, как в стремлении мотылька на пламя. Тем более что этим мотыльком был он сам. На самом же деле он просто стремился освободить подсознание (последнее уже готовилось принять в себя кое-что посущественней, к тому же оно все еще занималось пропажей) и обрушить на себя сознание своего подсознания.
Он шел по нескончаемым вагонам, улавливая ритм пространства и дверей (в каждом вагоне их было по шесть — сквозных, отвлечемся пока от боковых, то есть побочных, ненужных). Он то и дело сбивался с ритма, спотыкался, путал руки и забывал закрывать за собой дверь (и это, он знал, могло быть поставлено ему в вину) — и это еще вносило в его сознание сумятицу и беспокойство. Но стоило ему переменить руки: левая вперед, устремленная в будущее, навстречу неизвестности, правая назад, обрывающая прошлое (ноги теперь синхронизировали движение соответствующих им конечностей), как он уловил ритм — сначала дверей, затем пространства вагона, затем движения поезда (дублирующего толчки его собственного сердца), затем ритм установившегося дыхания (что тут же вызвало образ мерно раскачивающегося маятника, ритмично набегающих на берег волн, мерцания звезд, клокотания раскаленной плазмы, перешедшего в видимый образ ритма Вселенной).
Он прошел несколько вагонов — шесть или семь. На громыхающих подвижных площадках он отдыхал от захватывающего его ритма, пробовал не совпадать с ним, снять его, уйти от него, но для этого ему пришлось бы остановить сердце. Затухающие колебания сердца гнали его вперед. Теперь он знал, что мог бы остановить не только собственное сердце, этот поезд, все маятники на свете и движение всех в мире волн, но и мерцание звезд, и колебание универсума. Но это значило бы остановить сердце. И он пошел дальше.
Он легко покидал прошлое, преодолевал настоящее и входил в будущее. Настоящее и будущее отделялись лишь шаткими призрачными мостками (на которых он отдыхал от ритма). И будущее в точности копировало не только настоящее, но и прошлое, и скоро он потерял ощущение времени. Ибо бесполезно было это разделение времен, время было лишь условием его перемещения в пространстве и представляло собой бесконечный поток существования, в который он уже вступил и выбраться из которого можно было бы, лишь сойдя с поезда. (Подчеркнем: не остановив поезд (что было бы равносильно самоубийству), а именно сойдя с него, но это было пока невозможно.)
И вот он увидел этих людей. Черные шляпы, отложенные воротники. И руки они держали в карманах. Нет, они не садились, эти люди, и, строго говоря, не являлись настоящими пассажирами. Разделившись на две равные группы, они стояли по обеим сторонам вагона. — холодные, мрачные, удерживая руки в карманах. Разумеется, все в вагоне было подчинено им, и, конечно, они контролировали движение поезда и, если бы захотели, вполне могли бы остановить его, когда им заблагорассудится. Но в этом, по-видимому, пока не было необходимости.
