Человек подходит ближе, вплоть, к кольцу вооруженной охраны, к человекам пополам с четвероногими. Его не прогоняют, охране не до него, она занята сейчас выгрузкой и счетом. Хмурые, обезображенные натиском внезапной свободы, люди нехотя покидают обжитое пространство и спрыгивают на землю. Без команды они строятся парами и берутся за руки. Шесть серых полосатых пар с нацеленными на небеса глазами. Шесть серых молодых собак с нацеленными на них зрачками.
Люди еще стоят и прощаются со своими друзьями, ежась на пронизывающем ветру. И тех и других ждет неизвестность, но у оставшихся есть преимущество: обжитое пространство вагона. В нем теплее, привычнее, и в нем они уже не чувствуют себя преступниками. Ссаженным же неуютно как от холода, так и от пространства. И они ежатся от пространства вины.
Поезд трогается. Где-то далеко в небе летит птица. (Разумеется, вначале была птица, а поезд, в подражание, лишь перенял у нее движение; тут же завертелся ветряк.) Поезд трогается. Где-то далеко в небе летит птица. Вместе с колесами со-вращается и ветряк. Зараженные общим движением, заключенные делают первый шаг, зараженные движением собаки натягивают поводки. Но охрана не дремлет. Сперва, возбудившись всеобщим движением, она все же преодолевает свое желание и сдерживает шествие. Ей дорого это обойдется. Ибо потом, стремясь наверстать упущенное, они неосознанно начнут спешить, чем вызовут сразу два несчастья: побег и гибель. (Сдержав общее желание и переждав его, они все-таки наконец двинутся и начнут безумно спешить, подчиняясь ритму бессознательного желания, пойдут быстро, почти бегом — иноходью, рысью, галопом, — даже собаки запросят пощады, оружие покроется испариной, пить, пить, только бы глоток воды, полмира за глоток прохладной лесной воды, но нет остановки — вперед, вперед, стремясь обмануть судьбу, — и где-нибудь на переезде, уже вскоре, через некоторое отмеченное роком время, они опять встретятся с этим поездом (поезд сделает крюк, но не обогнет судьбы), и им все-таки придется остановиться перед шлагбаумом, хотя желание все еще будет проситься
Поезд трогается. Охранник крепче накручивает на руку поводок. Крепче, крепче, меченый, перехватывай в ней до зелени кровь. Уже немеют его взгляд и поясница, в его глазах уже смертельная тоска. Молодой, совсем мальчишка, единственный у матери сын.
Поезд трогается. И камнем летит в небе птица, и сверканье свободы в глазах беглеца, и уже зеленоватая бледность окружает глаза мертвеца, и мать его уже ищет нового зачатия, и машинист уже готов обагрить руки, и уже хочет выстрелить автомат.
Поезд трогается. Человек вскакивает на ходу и машет несчастным платком. Никто не отвечает ему, лишь беглец приветствует в нем будущего освободителя да охранник — будущего убийцу. Последняя несвободная улыбка беглеца. Последняя, озаряющая, улыбка жертвы. (И все это в какофонии совращающихся колес и под скрип совращенного ветряка.)
Поезд набирает ход. Спешит вслед за падающим солнцем. Сумерки стремительно падают за окном. Человек входит в купе.
Опять он уныло обшарил свои карманы, только формально предписывая себе надежду. Ничего в них, конечно, не оказалось, и человек впадает в уныние.
Что он надеялся в них найти? Это так и остается тайной, и если бы не вернувшийся голод человека (нужный сейчас здесь для композиции), и если бы не вернувшийся композиционный голод человека, тайна могла бы быть разоблачена. Ибо всякая тайна ищет разоблачения, а всякая явь — сокрытия.
Человек пошел по вагону. Чувство приближающегося голода отдалило в нем наступление чувства вины, и он пошел по вагону. Хоть какую-нибудь кроху еды, хоть какую-нибудь малую кроху. Пассажиры дремали, положив руки на чемоданы, но зорко следя за человеком. Как будто бы они боялись его.
Он прошел в конец вагона. Грязный неопрятный ребенок, играющий возле уборной в углу, доверчиво посмотрел на него. Малыш мусолил во рту конфету. Со страхом, с трясущимися руками и страхом, то и дело пугливо озираясь, человек погладил дитя рукою и выдавил у него изо рта конфету. Высосал ее у него изо рта. Проглотив ее, человек со страхом бросился назад. Ребенок с удивлением посмотрел ему вослед, но почему-то так и не заплакал.
