Вот шестидесяти цветов пастель в огромных картонных расцвеченных коробках — вкусная, нежная, сочащаяся цветом, глубокая; так и тянет что-нибудь порисовать ею и отломить, пожевать кусочек. Я сглатываю слюну. Вот набор хромированных резцов по дереву — так и тянет что-нибудь повырезать ими. Лобзики, электровыжигатели, карандаши, цветная бумага, туши — все хочется купить, всем поработать, все испробовать. Люблю все это, моя слабость. Вещи, на которые я пожизненно обречен.
Взяв, как обычно, в справочном адреса художественных салонов, я съездил сначала в магазин на улицу Димитрова, а потом уже отправился на Кутузовский. На Димитрова я искал небольшую скульптурку Будды — говорят, там иногда бывают такие. Но съездил зря: были лишь дорогие, за две, что ли, тысячи рублей. Впрочем, побывал там не совсем зря: купил серое вязаное платье Алисе, думаю, она им будет довольна. Да по пути еще зашел в «Ванду» и купил моей девочке косметики — она ее прямо без хлеба кушает. Платье я положил в сетку.
Народу в салоне на Кутузовском было уже много. Проснулись. Какой-то военный закупал крупную партию красок и гуаши, и мне пришлось подождать.
Я поискал кистей — их, разумеется, не было. Теперь они редко бывают, дефицит. На витрине, конечно, выставлены всякие, даже беличьи и колонковые. Но то на витрине. Я уже знаю, что они не продаются, и не попадаюсь, как новичок, с этим вечным для всех впервые сюда попавших вопросом.
Все-таки я интересуюсь:
— Извините, кистей нет?
Продавщица с утра злая (плохо спала) — уже не работник.
— За что же вы извиняетесь, гражданин? — фыркнула она. — Это ваше право — спрашивать. В автобусе извиняться будете.
Я улыбаюсь:
— Извините, порок воспитания. Пардон.
— Как хотите. А кисти вон в том отделе, в наборах, — махнула барышня на соседний отдел. — Идите туда теперь извиняйтесь.
Я стремглав лечу в соседний отдел, но меня настигает ее суровое:
— Собачьи!
То есть кисти у них, оказывается, собачьи. Я несколько умеряю свой пыл и останавливаюсь. Ну что ж, собачьи так собачьи. Не фонтан, конечно, не колонок. Но надо брать. Все же лучше ширпотребовских, щетинных. Я взял пару наборов по десять кистей и пошел за гуашью. Военный уже вышел из магазина.
Загрузившись как следует (пара коробок гуаши, кисти, краска, взял-таки, подумав, резцов), я поехал на Кировский почтамт и отправил все это — за исключением гуаши. Стекло у меня принимать наотрез отказались.
Побродив немного по центру, я поехал на Савеловский. Там, у вокзала, живет одна моя старушка (жив и я, привет тебе, привет), которая за приличную плату сдает нашему предприятию комнату в своей однокомнатной квартире, сама она спасается на кухне. В комнатке несколько железных общежитских коек, застелено все чисто, по-больничному, полотенца на подушках углом, простыня с одеялом — в конверт, на стенке — коврик, под ногами — тоже не голый пол.
Но старушки дома не оказалось. Посидев немного на лестнице, я вскинул на плечо авоську, подхватил портфель и опять пошел бродить по Москве. Мокрый снег, спускающийся с неба вечер, мои мокрые ботинки, мой портфель. Бледный неоновый свет улиц. Запах замерзающей весны.
Я иду по Москве.
Москва слезам. Свои люди — сочтемся. Не в свои сани не садись. Сладкоголосая птица юности. Доходное место. Бедность не порок. Старомодная комедия. Человек со стороны. Человек с ружьем. Человек ниоткуда. Человек на своем месте. Человек — это звучит гордо. В чужом пиру похмелье. Премия. Свои собаки грызутся, чужая не приставай. Женитьба Бальзаминова. Туннель. На бойком месте. Не все коту масленица. Не было гроша, да вдруг алтын. Бесприданница. Правда — хорошо, а счастье лучше. На всякого мудреца. Таланты и полковники. Довольно простоты. Старое по-новому. Светит, да не греет. Волки и овцы. Без вины виноватые. Не от мира сего. Не так живи, как хочется. Последняя жертва. Затюканный апостол. Святой и грешный. Мы, нижеподписавшиеся.
