Над улицей надувался плакат: «Любить человека». Новый фильм такого-то. В картине заняты. Любить — это что за повеление такое? Императив? А ты-то сам любишь? Семеро смелых, молодая гвардия и люди и звери у озера. Сплошные императивы. Категорические — и вместе гипотетические: догнать, обеспечить, выполнить; добиться, найти, изыскать; ускорить, поднять, улучшить. Категорические — и одновременно гипотетические. А он-то их как-нибудь различал.
Я приближался к проспекту, вглядывался в прохожих и подходил: иностранцы, москвичи, провинциалы; замша, кожа, бушлат. Остановился. Посмотрел в лица. Измерил лбы. Какие всё легальные и лояльные, преступно непреступные лбы. Антропология с прагматической точки зрения: данные направляются т у д а.
Я вышел на проспект Канта, все время не замечая, не придавая значения, но все время имея в виду холодные башни Кремля (мимо, Роберт, мимо), свернул вправо, немного постоял, пролетарии всех стран, письма об изучении природы, доктор Крупов, алгебра революции, кто виноват. Поднялся, постоял у памятника. Как мыльные пузыри, лопались в небе радужные звуки «Щелкунчика». Бледный, измученный Германн, вглядываясь в мокрый мрамор цоколя, сдавал карты своему отражению. Я набрал в легкие побольше воздуху, поправил на плече авоську, завязал шнурки, пошевелил пальцами в ботинках и пошел в консерваторию.
На афише: в Большом зале — девятый абонемент, пять концертов, музыкальные вечера. Сегодня — концерт номер три: Шопен, Концерт № 2 для фортепиано с оркестром и Первая симфония Малера.
Малер все-таки тяжеловат, но Шопена можно послушать. Помогает пищеварению. Надеюсь, исполнитель не Рубинштейн.
Я купил билет и прошел мимо зевающей старушки. Благообразная, лет шестидесяти старушка, гладенькая седина, бледные руки, милосердные черты: типично музейно-консерваторская старушка — умеет читать партитуры и дирижировать органом. Закончила институт Гнесиных.
Сначала давали Малера. Шопена я так и не дождался. Кажется, случилось что-то с пианисткой. Насилу дослушав симфонию, я побрел в буфет. Где-то на этаже я купил гнутую, видимо долго стоявшую на солнце, пластинку с вальсами Шопена, чем и восполнил отсутствующую часть концерта. Народ же сидел и упорно ожидал Шопена. ПРИОБРЕТАЙТЕ ГРАМПЛАСТИНКИ ФИРМЫ «МЕЛОДИЯ». Но народ ждал Шопена. Кажется, его заменили потом на Хренникова.
В буфете никого не было. Один, как перс. Я пил ледяную яблочную мякоть и ежился от холода. От нечего делать шевелил пальцами в ботинках, разгонял скуку. Где-то в кулуарах уныло гремела посудой буфетчица, дымчатый старый кот, кряхтя, ходил по лестницам, ловя свое отражение в зеркалах, размышляя о том о сем. Интересно, что он думает о современной музыке? Кот подошел к огромному, до пола, зеркалу и внимательно посмотрел на свои седины. Грустный и величественный. Но все-таки какой-то изверившийся и безразличный. Но хвост — трубой, и ухо чутко настораживается, ловя звуки; и все же во всем облике — недоверчивость и ранний, разъедающий душу скепсис. Наверное, о современной музыке он не думает ничего. Ибо, несомненно, это был во всех отношениях музыкальный кот: абсолютный слух, абсолютное чутье. Кот, бродящий по мраморным лестницам и размышляющий о додекафонии и контрапункте. Не думаю, чтоб его звали иначе, чем Реминор.
Подошла к прилавку девушка, в длинном шарфе и вязаной шапочке с козырьком, и нетерпеливо постучала монеткой по весам, подогнув ножку. В общем-то, конечно, женщина: лет двадцать шесть — двадцать восемь. Но что-то в ней звенело детское. Узкая, нервная, худая. С сухим, нездоровым блеском глаз. И ножкой-то вон как стрекочет. И губки нервные, все прикусывает их, теребит — губка-то у вас, губка, Роберт Романыч, вон как дрожит. Что это вы, Роберт Романыч, никак понравилась? Понравилась. Ужалила. Пришлась.
Узкая, нервная, худая. Только что из Парижа или Кузьминок.
Недовольная буфетчица, встраивая в свои волосы бигуди, вышла из-за перегородки и отпустила девушке той же мякоти и бутерброд, а потом опять удалилась на задний план.
Девушка села напротив меня, вполоборота ко мне, но очень вежливо, не желая, видимо, ничего подчеркивать, — или я ей был безразличен? Тонкий серый свитер обтягивал ее маленькую грудь; на столе, рядом с блюдцем, лежал ее гардеробный номерок.
— Во втором отделении давали бутерброды с икрой? — поинтересовался я.
— С сыром, — улыбнулась она.
— Извините, но слух далеко не абсолютный, — сказал я, показывая на свои подслеповатые глаза. — Минус два, да еще без очков. Испортил на современном искусстве.
— Зрение надо беречь, — серьезно сказала она, — а не разглядывать им все, что ни попадет. Чем тоньше о́рган, тем больше его избирательность, — слышали, наверно? А вы вот бутерброды разглядываете, всякую музыку слушаете, — опять улыбнулась она и направилась к выходу.
— Гкхм, а… — привстал я за ней.
— Телефончик дать? Имя спросите? — резко обернулась она и покривилась как бы от боли. — Не надо. Мы с вами так мило побеседовали. Молчание.
