И все же рассказы Чивера уклоняются от однозначного толкования. Разворачивая биографию персонажа, вплетенную в движение вещей, Чивер вместе с тем уделяет внимание его внутреннему миру. Читатель получает возможность следить за ходом мыслей персонажа, за движением его эмоциональных реакций. Однако несложно заметить, что психологизм в рассказах Чивера носит поверхностный характер. Его герои очень похожи друг на друга и лишены индивидуального измерения. Их переживания и реакции очень бесхитростны и легко поддаются анализу, в особенности если читатель хотя бы понаслышке знаком с идеями Фрейда. И все же психологизм в соединении с рассмотренными нами особенностями поэтики рождает неповторимый художественный язык. Психологизм, и именно поверхностный, Чиверу необходим для решения принципиальных задач.
Как мы уже отмечали, Чивер прослеживает биографию персонажа, сначала совпадающую, а затем не совпадающую с потоком вещей. Здесь важен именно момент несовпадения, сохранения человеческого «я», пусть даже истончившегося. Этот ключевой момент и дает жизнь чиверовскому психологизму. «Я», хочет сказать нам Чивер, еще автономно, еще отделимо от культуры. В свою очередь, поверхностный характер психологизма объясняется, на наш взгляд, именно захваченностью человека цивилизацией. Именно по этой причине его мир не может быть сложным. Перед нами не индивидуальный характер, а скорее «образ психологического состояния»[369]. Персонаж сводится к внутреннему конфликту. События в рассказе Чивера могут сменять друг друга, но этот конфликт всегда остается неразрешенным. В результате мир Чивера оказывается пограничным промежуточным пространством, предлагающим читателю неразрешимую загадку.
В настоящей статье мы попытаемся рассмотреть некоторые аспекты поэтики американского прозаика Джерома Дэвида Сэлинджера (1919–2010) в их связи с мировидением писателя. Речь пойдет не о знаменитой повести «Над пропастью во ржи», принесшей ему мировую славу, а о девяти рассказах, где Сэлинджер применяет крайне интересные художественные решения. Эти рассказы публиковались в 1948–1953 годах на страницах американского журнала «Нью-Йоркер», а в 1953-м вышли отдельным изданием.
Уже первые критики Дж. Д. Сэлинджера обратили внимание на то, что он тщательно выписывает предметы, попадающие в поле зрения повествователя, и нюансы действий, осуществляемых персонажами. Автор может подробнейшим образом рассказывать, как герой (героиня) наполняет стакан или как он (она) зажигает сигарету, затягивается и стряхивает пепел. В качестве примера можно привести начало хрестоматийного текста Сэлинджера «Хорошо ловится рыбка-бананка»:
«Телефон звонил, а она наносила маленькой кисточкой лак на ноготь мизинца, тщательно обводя лунку. Потом завинтила крышку на бутылочке с лаком и, встав, помахала в воздухе левой, еще не просохшей рукой. Другой, уже просохшей, она взяла переполненную пепельницу с диванчика и перешла с ней к ночному столику – телефон стоял там. Сев на край широкой, уже оправленной кровати, она после пятого или шестого сигнала подняла телефонную трубку»[370].
В отрывке, как мы видим, упоминается большое число предметов и действий, с ними связанных: кисточка от бутылочки с лаком для ногтей, крышка с этой бутылочки, переполненная пепельница, диванчик, край оправленной кровати, ночной столик, телефон, телефонная трубка. Несложно заметить их явный переизбыток для весьма короткого фрагмента текста. Такой переизбыток может и должен показаться университетскому литературоведу неоправданным, потому что в дальнейшем повествовании все эти предметы никакой роли не сыграют и уж точно не будут иметь отношения к ключевому событию рассказа – самоубийству Симора Гласса.