Если переместиться с перспективы автора на перспективу персонажа, то мы обнаружим независимость окружающего мира по отношению к персонажам. Здесь изначально отсутствует общность между явлениями реальности. Они соседствуют друг с другом, чередуются, иногда могут взаимодействовать друг с другом, но никогда или почти никогда не предстают пропущенными сквозь сознание какого-нибудь героя, они никак не свидетельствуют о воспринимающем их субъекте. Субъект оказывается поразительно объективен. Он, как и автор, фиксирует явление, но не осмысляет его, а если и осмысляет, то не полностью, оставляя читателю целый спектр возможных интерпретаций. В текстах Сэлинджера всегда отсутствует окончательное понимание персонажем того или иного явления, будь то предмет, человек или ситуация. Это касается даже тех произведений, где повествование ведется от первого лица и весь мир должен с неизбежностью преломиться сквозь призму сознания рассказчика («Человек, который смеялся», «Дорогой Эсме, с любовью – и всякой мерзостью», «Голубой период де Домье-Смита»). Джон Гедсудский и Мэри Хадсон («Человек, который смеялся»), монахиня Ирма и чета Йошото («Голубой период де Домье-Смита») остаются энигматическими, не связанными с рассказчиком, самодостаточными фигурами, а поступки, которые они совершают, выглядят непонятными и немотивированными.
Повествователь не в силах разобраться в окружающих его вещах и людях. И если даже он пытается ввести оценку или навязать реальности интерпретацию, она тотчас же развенчивается порой им же самим как субъективная и условная. Так, читатель понимает, что все романтические размышления де Домье-Смита об Ирме решительно никакого отношения к Ирме не имеют: достоверно лишь то, что она рисует чуть лучше других. Неприязнь де Домье-Смита к своему отчиму Роберту Агаджаняну также не служит основанием для нашего отрицательного отношения к этому персонажу: уже во введении де Домье-Смит признает явную предвзятость своей оценки, которая, как вскоре выяснится, строится на ревности и эдиповом комплексе (де Домье-Смит любит свою мать). В свою очередь, Джон Гедсудский явно не соответствует образу Вождя «команчей», каким его видит мальчик – повествователь рассказа «Человек, который смеялся».
Роман «Над пропастью во ржи» дает нам еще более интересный пример отсутствия связей и каких бы то ни было отношений между субъектом и миром. Здесь Сэлинджер, казалось бы, стремится к психологизму и пытается соотнести человеческое «я» с внеположной ему действительностью и установить между ними связь. Повествование идет от лица Холдена Колфилда, который воспринимает и оценивает все то, что его окружает. Читатель вынужден смотреть на мир глазами Холдена и принимать его версию событий. Но дело в том, что герой, обладая еще не окрепшим умом тинейджера, мыслит и действует весьма противоречиво. Очень часто он не знает, как себя вести, и, что самое главное, оказывается не в состоянии прийти к какому-либо
Явления окружающего мира у Сэлинджера не освоены разумом, антропоцентричной культурой. Они предстают, как и у Альбера Камю, в своей бесчеловечности, в безразличии к человеку, совершенно вне связи с ним. Они изолированы и предельно самодостаточны. Внешний мир (тот, что у нас перед глазами) абсурден. Он не враждебен человеку и не дружелюбен по отношению к нему. Он существует сам по себе. Так, по крайней мере, вслед за философами-экзистенциалистами считает Сэлинджер.