Омру пересекает квартал аль-Атуф. Не увидел бы его кто-нибудь из семинаристов. Даже те, кто прежде искали с ним дружбы из страха перед ним, теперь не скрывают своей враждебности. В тот вечер, когда он понял, что все пропало, они встретили его у входа в галерею — те, кто спали с ним рядом, его однокашники. Сирийцы, магрибинцы, афганцы поднялись посмотреть, что будет. Узел с его пожитками швырнули ему под ноги. Хамза, самый старший в галерее по возрасту и дольше всех учившийся в университете, сказал: «Убирайся отсюда, Омру, и больше не показывайся нам на глаза!» Сильная рука сдавила ему плечо. Он чуть не крикнул им: «Да вы знаете, с кем говорите? На кого кричите?» Ему казалось, что рядом с ним стоит начальник соглядатаев Каира. Когда Омру подсаживался с беседой к торговцам или семинаристам, он с гордостью вспоминал, что с ним разговаривал сам начальник, и сожалел, что не может сказать им об этом. Это же чувство он испытывал всякий раз, встречаясь с начальником — человеком, который может любого отправить в аль-Мукашширу. «Вы что, забыли об этом?» — хотелось ему крикнуть. Но он почувствовал, как одежда его взмокла от пота, и неуверенно произнес: «Что случилось, шейх Хамза?» В глазах, смотревших на него, горел огонь ненависти. «Иди отсюда! Чтоб ты сгинул, как сгинули из-за тебя другие!» — крикнул Салех ас-Саиди. Вперед вышел Бахауль-Хакк и снял башмак. Но Хамза остановил, его. «Ты принес нам несчастье, — сказал он. — Ты следил за нами и доносил о каждом нашем шаге. На твоей совести и Саид и Мабрук!» Омру не предполагал, что когда-нибудь с ним это случится. Теперь они пойдут к шейху Аль-Азхара и расскажут о нем то, чего раньше не осмеливались говорить. Шейх прикажет выгнать Омру из галереи и из Аль-Азхара и попросит сказать всем, кто он есть на самом деле. Омру посмотрел на дверь в галерее. Неужели он никогда не переступит ее порога? Не услышит их дыхания, их бормотания во сне? О чем же он будет писать в своих донесениях? Нет, начальник не простит его! Он провалился, раскрыл себя, а для соглядатая это равно смерти. Куда податься? Далеки те дни, когда он ходил по домам, собирая дирхемы за чтение Корана. Теперь он не осмелится войти ни в один из тех домов. Вот узелок с пожитками. Куда идти? Может, вернуться к ним? Попросить прощения и снисхождения, рассказать им о матери, о которой он ничего не знает до сих пор? Прошли годы с того дня, как она покинула деревню. Он не знает дороги к ней, а она — к нему. А что, если она придет в галерею, а его там нет? Будет ходить вокруг мечети, немощная, слепая, с разбитым сердцем. Если сказать им о матери, может быть, они сжалятся? И тут он вдруг понял, что забыл лицо своей матери и если бы встретил ее, то не узнал бы. Может быть, она еще жива, но в его сердце она умерла много лет назад.
Омру взял свои пожитки и побежал по улицам, полным скорби и печали, словно кровь, пролитая в Марадж Дабеке, оросила всю землю Каира. В сердце каждого, в каждом доме поселилась безутешная скорбь. Его же рана — навылет. Он поносил Хамзу, проклинал семинаристов, беззвучно клял соглядатаев. Кто знает, может быть, они просто сами догадались, кто он? А возможно, начальник соглядатаев Каира сам пустил слух о том, кто есть Омру, и следил, как его разоблачат? Однажды Омру слышал, как шейх Хамза поносил главного соглядатая султаната, но пренебрег своим долгом и не донес на него. Какая непростительная ошибка! Хотелось бы ему сейчас, чтобы Хамза узнал об этом — наверняка бы задрожал от страха. Омру замер на месте, услышав странный сдавленный крик, который донесся из чрева квартала аль-Атуф. Может, убивают человека? Опасно идти туда в одиночку. Вон как их много было в Марадж Дабеке, и все полегли. Если бы его увидели в такой час, подумали бы, что он ходит и разнюхивает, как и что, чтобы сообщить османам. Если только побьют камнями, можно считать, что он отделался легким испугом. Не спасет его и сам Закария.
Может быть, начальник соглядатаев Каира замыслил совсем избавиться от него? Сейчас схватят его несколько соглядатаев с криком: «Лазутчик османов!» Значит, надо спешить. Все проходит, и кажется, будто он никогда не посещал дом Сунийи бинт аль-Хуббейзы, не спал с Латыфой аль-Хильвой, не слушал Хейфу аль-Лязизу, не изучал науку, не заучивал наизусть хадисы. Почему он не остался в деревне с матерью?! Был бы крестьянином, имел бы жену и детей…
Большая дверь открывается с громким скрипом. Тяжелый засов двигается с трудом. Тот же проход, по которому он ходил не раз, Омру вздрогнул: вернется ли он по нему этой ночью назад? Неизвестно, что ждет его.
Войдя в комнату, он увидел перед собой заместителя начальника соглядатаев Каира.
— Садись.
Омру сел, не облокачиваясь на спинку сиденья. Осунувшийся, с побледневшим лицом. Таким его видит сейчас этот человек.
— Ты раскрыл себя и раскрыл нас.
