— Видимо, её тяготила старость, — сказала Аполлинария. — Любопытно. Старух с вязанием старость, кажется, не тяготит. Меня саму… не могу понять. Скорее нет, чем да, наверное. Но, признаться, она очень правильно сказала о красавицах. Их действительно жаль, ведь чем сильнее контраст, тем заметнее будет разница. Взять, к примеру, балерину. По слухам, она была очень красива, а что же сейчас? Череп в стене? Неподвижность, невозможность что-то поменять, и… схожу к ней, как только кончится дождь, ведь такая старость — это ещё и одиночество. Глухое беспросветное одиночество, которое не с кем разделить. Одних уже нет, другие испытывают к тебе лишь отвращение, третьи корыстны, четвертые моложе тебя, и слишком заняты, чтобы уделить тебе хотя бы толику своего времени. Странно, откуда я это помню? Не события, нет, и не отражение в зеркале. Ощущение. Тяжелое ощущение безысходности, и того, что всё и вся упущено и пропало?
Аполлинария снова взяла шарик. Ей было немного страшно, потому что в этот момент она ощутила — там, внутри золотой искры, может таиться то, что способно причинить ей боль. Потому что образ, прячущийся в шарике, всё-таки связан как-то с ней. Может быть, это и не она сама, но…
— Это же относится ко мне, верно? — спросила Аполлинария в пространство. — Иначе бы шарик не оказался в моей квартире, и в моём гардеробе. Может быть, там, внутри, и не я вовсе, но я почему-то должна это увидеть. Ведь так? Я права?
Ответом ей, разумеется, стала тишина. И Аполлинария снова поднесла шарик поближе к глазам.
* * *«…насколько несовершенно существо, которое вы называете своим богом. Чудо? Покажите мне хотя бы одно настоящее чудо! Вы не сможете, не сумеете. Чего стоит ваш бог, если он неспособен спасти даже собачку или кошку, не говоря о человеке? Он глух к вашим мольбам и просьбам, он равнодушен и отстранен, и я даже подумать боюсь о том, что на самом деле нужно от вас, недалеких, этому богу. Если он может что-то, то уж точно не то, о чём вы каждодневно его молите. Подумайте сами, кому вы поклоняетесь, и какие истинные цели он может преследовать, раз допускает то, что вы сами же просите его прекратить. Вы умоляете прекратить кражи — грабителя, вы требуете не убивать — убийцу, вы просите пощады — у садиста, вы молите о правде — лжеца, вы кричите о милосердии — извергу, вы… неужели вы сами не в состоянии этого понять? Хорошо, вас устраивает такое положение, но я прошу вас: не втягивайте в это меня…»
Старые руки летали над клавишами, текст появлялся на экране, а вот звуков почему-то не было — словно та, которая сейчас набирала эти слова, не слышала вовсе ничего, все звуки для неё пропали. Только голос в её голове остался, её собственный голос, один только голос, и ничего больше.
«…вы отдаете ему всё — свою свободу воли, свои мысли, свои поступки. Конечно, он охотно принимает жертву, ничего не отдавая взамен, но вы хотя бы один раз в жизни, отданной ему, подумайте. Никого, слышите? Он не спас ни разу никого. Даже маленькую собачку или кошку, даже засыхающий цветок он спасти не сумел. Просто подумайте, я не прошу о большем. Если кто-то из вас поймет, о чём я написала в этом письме, это будет самое настоящее чудо…»
