— А может, это и правильно, — сказал мужчина. — Что им всё равно. Порядок должен быть, понимаешь ты это? Идём. Ночь на дворе, мало ли, кто что подумает.
— Мы просто смотрели на звёзды, — напомнила женщина.
— И чего? Этим тоже всё равно. Идём, — настойчиво повторил мужчина. — Время позднее, а завтра рано вставать.
* * *Аполлинария потрясла головой, и с удивлением уставилась на шарик. Что это такое было сейчас? Она увидела кого-то… что-то… что-то непонятное, но в то же время сцена показалась ей знакомой. Просто до боли знакомой. Словно…
— Не может быть, — шепотом произнесла она. — Такого не может быть.
Неужели этот эпизод, в котором старуха объясняла мужчине то, что небо над их головами ненастоящее, был частью её, Аполлинарии, прежней жизни? Этой старухой была она сама? Вроде бы нет, но почему тогда сцена так отозвалась в её душе? В памяти ничего конкретного не было, а вот некую синтонность, созвучность с этим разговором Аполлинария ощущала. И ещё как ощущала. До мурашек, до дрожи.
— Надо проверить, — тихо сказала она. — Я должна проверить.
За окнами всё так же бесновался ливень, и, кажется, стало ещё темнее, чем было — дождь усилился. Аполлинария снова взяла шарик, и поднесла его к глазам, пристально вглядываясь в золотую искорку.
* * *Отражение в зеркале навевало тоску, и вызывало отвращение. Там, в помутневшем стекле, была старуха, причем совсем не та старуха, которая ассоциируется обычно у людей с доброй сказочной бабушкой. У этой старухи, из зеркала, были седые волосы, совсем седые, до прозрачности. Как лысина, подумала старуха, седые волосы плохо видно, потому что они тонкие и прозрачные, как рыболовная леска, и сквозь них видно кожу, и как же это мерзко и жалко выглядит. Может быть, покрасить волосы хной? Нелепость. Будет рыжая леска вместо белой, и вряд ли это будет смотреться лучше.
— Пакость, — сказала старуха своему отражению. — Какая же ты пакость.
А ещё морщины. Не лукавые «лучики смеха» у глаз, а глубокие скорбные складки, которые безобразили и так не самое красивое лицо ещё больше. И глаза. Выцветшие, подслеповатые, слезящиеся. Жалко, что у меня сохранился разум, отрешенно думала старуха, ведь если бы разум исчез, мне бы, наверное, было легче. Когда разума нет, нечем думать о том, что время настолько беспощадно, и способно так уродовать людей.
— Время, — шепотом сказала старуха. — И гравитация. И то, как мы устроены. Отвратительно.
