Среди надгробных надписей прославленных россиян знаменита и выделяется такая: "Здесь лежит Суворов" - на могиле полководца в Александро-Невской лавре, в Петербурге.
Александр Васильевич Суворов к славе своей относился с уважением, знал, что она надолго переживет его. Потому, умирая в Петербурге, в доме племянника Хвостова, раздумывал: какая надпись на памятнике будет ему приличнее? Хвостов был известный сочинитель весьма выспренних од, и дядя недаром беспокоился, что его надгробие будет изукрашено рифмованным многословием. Не то чтобы полководец не ценил стихов - он и сам их писал. Но к таланту племянника относился без особого доверия. И тут тяжелобольного генералиссимуса посетил Державин. Суворов прямо спросил, что бы тот написал на его памятнике. Тут много слов не надо, ответил Державин, достаточно написать: "Здесь лежит Суворов". "Помилуй Бог, как хорошо!.." - восхитился полководец.
Вернее почувствовать, чем так понравилась самая краткая "ода" Державина Александру Васильевичу, можно, припомнив один эпизод из времен Итальянского похода Суворова и военных действий на Средиземном море. Тогда к Александру Васильевичу прибыл курьер союзников-австрийцев с депешей от адмирала Ушакова. Докладывая, курьер стал подробно титуловать адмирала. Суворов прервал его, строго сказав, что о таких людях, как Ушаков, достаточно просто сказать "Федор Федорович" и уже ясно, о ком речь.
Итак, Александр Васильевич завещал выбить на камне всего три слова. Но Хвостов не послушался. Нет - оду он писать не стал, видимо, уразумев, что дяде этого почему-то не хотелось. Но как не начертать на памятнике, что Суворов был генералиссимусом и "Римской империи князем Италийским", и графом Рымникским, и каких орденов кавалером, и прочая... Другие родственники, однако, дело исправили: написали, как было завещано. А мраморную плиту с полным титулом отвезли в Новгородскую губернию - в село Кончанское, где Суворов, когда оказывался не у дел, жил и рачительно хозяйствовал. Но одновременно следил по газетам за европейскими делами и продумывал планы грядущих кампаний. В Кончанском он построил церковь, сам читал на службах из Писания, пел басом на клиросе. В этот скромный храм и привезли из Петербурга богатую плиту. Всему свое место.
Хоть и не так, конечно, прославился, как Суворов, но все же оставил свой след в жанре эпитафий современник великого полководца Иван Федорович Лужков. Он служил при Екатерине II библиотекарем Эрмитажа и заодно следил за порядком содержания драгоценностей императрицы. Екатерина, часто заходя перебрать свои "камушки", любила побеседовать с Лужковым. Бесхитростный и безбоязненный, он прямо говорил, что думал, о любых предметах, в том числе и важнейших государственных. Урезонить его не было никакой возможности: на чем стоял - упирался. Не раз и не два императрица заявляла ему, что он упрям как осел. Лужков соглашался. Почти. "Упрям, да прав!" Павел I, взойдя на престол, Лужкова от службы уволил - знал, что противоречий его не снесет, а обижать старика было жалко. Дал хороший пенсион, купил дом.
Лужков в отставке не скучал. Писал свои записки и занимался кладбищами. Он всякий день почти ходил на отпевания людей, часто ему вовсе не известных. Рыл могилы для неимущих покойников. И сочинял эпитафии.
Вот образцы его творчества.
"Оставил горестных сирот, стремящихся продолжить род".
На плите младенца: "Не грусти, мамаша, целый день летаю в качестве серафима".
Весьма известной стала такая - перекличка мертвого с теми, кого оставил: "Паша, где ты? - Здеся. - А Ваня? - Подалее немного. - А Катя? Осталась в суетах". То есть существует ещё на бренной земле. Или, как прямо бы сказали ранние христиане, - ещё не "родилась".
Но чего стоит надпись-перекличка того же времени на одном из московских кладбищ: "Скажи, что есть там? - О, не могу, запрещено!.."
С годами жанр эпитафии в России становился все более привычным, можно сказать - частью письменной культуры. И вот уже на заре ХХ века совсем молодая поэтесса написала такие стихи:
Идешь, на меня похожий,
Глаза устремляя вниз.
Я их опускала - тоже!
Прохожий, остановись!
Поэтическое воображение уносило её в некие неведомые ей годы, когда её уже не будет среди живых и кто-то пройдет по кладбищу возле её могилы.
Прочти, - слепоты куриной И маков набрав букет,
Что звали меня Мариной И сколько мне было лет.
А ведь действительно, когда мы бываем на кладбище и, прочитав на могильной табличке фамилию и имя умершего, посмотрев на портрет его, если он есть, обязательно обратим внимание и на годы жизни этого некогда жившего на земле человека. Почему-то в тот момент нам нужна какая-то информация о нем, которая вскоре, конечно, забудется. Как и писала о том поэтесса:
...Легко обо мне подумай,
Легко обо мне забудь.
Но собственно ее-то имя не забудется. Это Марина Ивановна Цветаева, великий русский поэт ХХ века. Но тогда юная женщина, не ведая о своей грядущей посмертной славе, писала будто эпитафию себе. Чтобы обозначить себя хотя бы среди живших.
...Я тоже была, прохожий!
Прохожий, остановись!
