А тело его лежит в стеклянном склепе под красным балдахином в скорбном деревянном мавзолее на Красной площади. Яркий электрический свет заливает его бледное усталое лицо с широкими татарскими скулами, высоким лбом и редкой бородкой. Маленький, очень усталый человек (мне показалось, что ему, должно быть, очень надоело лежать вот так, когда миллионы взглядов впиваются в его спокойное лицо). Какое удивительное у него лицо: разглядывая его, так и представляешь, каким этот человек был в жизни. Как он был любим всеми своими соратниками. До сих пор Калинин, Троцкий, Рыков не могут без слез рассказывать о его достоинствах, о его уме, остроумии. Для них, как и для многих русских людей, он стал воистину новым Христом. И по вечерам год за годом посещают мавзолей огромные толпы, наверное, тысячи людей, сменяющих друг друга, полных желания увидеть Ленина, испытать рядом с его гробом новый прилив жизненных сил.
Зимой я наблюдал эту толпу, с пяти до семи вечера она стоит в долгом ожидании на фоне высокой, покрытой снегом Кремлевской стены. Именно в эти часы пускают в мавзолей единую очередь. То и дело, проходя мимо гроба, кто-то утирает глаза. Иные, более суеверные, крестятся или с благоговением дотрагиваются до поручней, окружающих стеклянный куб, внутри которого покоится его тело. Иные замирают, глядя на него со скорбью, или с восхищением, или с вопрошающим или даже непередаваемым выражением лица, как бы силясь в это мгновение охватить в своем сознании деяния, значение и мощь Ленина. Но вместе с тем, как мне говорили, в народе распространилось суеверие: пока Ленин как живой лежит в мавзолее, коммунизм будет жить; если тело исчезнет, сгинет и коммунизм!"
"Пока лежит..." - повторяют и ныне, но продолжают по-разному. Одни пугают гибелью России, другие - тем же. Но одни - в случае, если тело вынесут из мавзолея, другие - если его не предадут земле. А может, и то, и другое - равно суеверия? Можно говорить о сообразности, такте, о православной традиции, наконец, но - придавать телу в гробнице магические свойства такой силы?.. Что-то здесь не так.
Хотя вот и Драйзера мумия заворожила. Однако почему же его все-таки так смутил киевский мужик в открытом гробу? Отчего он стал для него символом отличия славянской культуры от западной?
Попробуем разобраться.
Драйзер был настоящим американцем - даже не "стопроцентным", как говорили об американце среднем, ковбойствующем ухаре или надежном, как "форд", среднем предпринимателе, а именно настоящим; Америка его таковым считала. Она простила ему, позволила заглавие его книги "Американская трагедия" - книги о частной жизни женщин и мужчин.
Американцы же отличаются тем... Но тут надо пояснить. Определение, которое мы хотим привести, дал Америке (и, стало быть, американцам) академик Борис Викторович Раушенбах, ныне уже покойный. Академик от космических и оборонных дел, он во времена оные отмотал ряд лет в лагере и "шарашках" (чисто российско-советское определение научно-исследовательских учреждений тюремного типа). Это обычно. Но необычно, что уже в 70-е годы он печатал книги об особенностях иконописания как искусства высшего, а не недоразвитого. Так вот он, когда его пригласили читать курс лекций в университетах Америки, сказал, что никогда не поедет в страну, в которой не было Средневековья. Почему?
Объясним это на примере Драйзера и в продолжение наших тем. Хотя Драйзер говорит, что в России не "как у нас, на Западе", он потому и великий американский писатель, что не знал того, что великому американскому писателю знать не надо, не положено и излишне. У "нас" не бывает лишних знаний. Не всегда их надо предъявлять, вообще не надо их выставлять - это другое дело. Но лишних знаний не бывает. У "них", в Америке, иначе.
Лишние знания - европейское Средневековье. Когда к покойникам относились иначе. Приведем для краткости цитату из исследования французского историка Филиппа Арьеса "Человек перед лицом смерти" - оно стало открытием для европейского читателя, все более терявшего историческую память под влиянием разъедающей кислотной (в том числе и американизующейся) среды ХХ века.
