Здесь же, в клубе, был небольшой ресторан, где можно было отпраздновать успехи на зеленом поле или залить горе неудачи. У стены ресторанного зала сооружена была крошечная эстрада, на которой проводились короткие концерты для развлечения захмелевших посетителей, которым в общем-то не было никакого дела ни до искусства, ни до его жрецов. Так как зал был маленький, го столики были приставлены вплотную к сценической площадке…
Объявили наш номер. Аккомпаниатор заиграл знакомую бравурную мелодию, и мы выскочили на сцену. В зале стоял такой шум, что для большинства посетителей ресторана наше появление прошло незамеченным. Да и кроме того, все, кто там был, пришли после игры — возбуждение еще не покинуло их, они еще были полны воспоминаниями о недавно закончившихся сражениях в карты или после испытаний судьбы в рулетке. Им нужны были сейчас графины с водкой или бутылки с вином гораздо больше, чем любые представления. И только один, подвыпивший, простоватый парень, сидевший у самой эстрады, откинулся на спинку стула и с изумлением уставился на Черкасова. Он смотрел на него снизу, и, верно, с его точки зрения наш Пат выглядел еще более длинным, тонким и чудным.
С минуту он молчал, а затем его вдруг прорвало, и он набросился с ругательствами на нашего друга: «Ты… длинный болван! Чего ты здесь кривляешься? Иди работать, столб телеграфный!.. Верста коломенская…» — дальше пошли выражения еще более резкие, я, пожалуй, не рискну их здесь повторить.
Черкасова эти реплики привели в совершеннейшее негодование. Он то краснел, то бледнел от обиды. Порывался что-то сказать, но не мог, так как шел наш общий танец в дальнем углу эстрады. И пока не кончился наш парад и не прошли сольные куски Паташона и Чаплина, парень за столом поносил Черкасова последними словами. Наш друг, закусив губу, ждал своей минуты. И вот началось его соло. Одним прыжком он подскочил к краю помоста и принялся проделывать свои удивительно смешные движения прямо над столом своего ругателя. Никогда до сей поры не танцевал он с таким темпераментом. Зал вдруг замолчал и уставился на танцора. А тот, не прерывая своей пляски, беспрерывно выкрикивал что-то своему противнику. По отдельным словам, долетавшим до нас, мы представляли, что речь нашего приятеля состояла не из самых благодушных выражений… И в то же время тощие ноги Пата мелькали у самого носа его обидчика. Мы боялись, что сейчас у него будет разбита физиономия. Мы видели, что он молчал и, совершенно обалдев, мотал головой из стороны в сторону, не в силах оторвать глаза от расшлепанных громадных ботинок, ежесекундно угрожающих ему… Это было и дико, и смешно, и в то же время страшно за то, что вот сейчас разразится настоящий скандал. Переглянувшись, мы с Березовым кинулись отплясывать заключительную часть нашего номера и, оттеснив Черкасова от ненавистного ему человека, убежали, наконец, со сцены.
Не помню я другого такого концерта, где бы нам так неистово хлопали и кричали… А самым горячим поклонником нашего выступления оказался тот самый ругатель. Он что-то вопил, аплодировал, пытался вскарабкаться на эстраду. Наконец, ворвался за кулисы, кинулся к Черкасову с поцелуями, упрашивал пойти с ним в ресторан выпить за искусство и за дружбу… Словом, наша победа была полная, хоть и досталась довольно трудно…
Право же, в том, как шло становление советского театра, во что он вырос, есть приметный вклад бывших студентов Института сценических искусств, прежних моих товарищей.
Многие из нас долго сомневались в правильности избранного пути, мучились днем и ночью, примеряя себя к иным профессиям. Но Николай Черкасов, как я понимаю, решился на актерство сразу и бесповоротно. Были и у него терзания, огорчения и разочарования, как и у всякого художника, но дорогу-то свою в жизни он выбрал не колеблясь и никогда не раскаивался в своем выборе. И это было счастьем и для него самого и для множества его зрителей.
Я ведь говорю о своем восприятии этого человека. Может быть, здесь что-то и не совпадает с подлинными обстоятельствами его жизни, но мне он кажется рожденным именно для своей профессии. Учение, труд, опыт лишь отшлифовали его замечательный талант, а самою природой он был рожден затем, чтобы быть актером.
Голос, особенно в молодости, был у него грудной, глубокий, большого диапазона, и управлял он им весьма искусно. В студенческой комнате, аккомпанируя сам себе на пианино, он охотно певал арию хвастуна Фарлафа. Может быть, в оперном театре она и не прозвучала бы в полную силу, но в нашем небольшом зальце голос Черкасова звучал и переливался так, как будто бы самый воздух вокруг слушателей становился густым и упругим.
В тюзовском спектакле «Дон-Кихот», охраняя сон Дульцинеи, он пел серенаду. Это была настоящая концертная музыка: мягкий, обаятельный голос заполнял весь зал.
А в фильме «Депутат Балтики» всю свою роль он провел на срывающемся, иногда даже визгливом фальцете.
