Нас энергично поворачивают лицом к рампе, чьи-то сильные руки толкают в спину, и вот уже мы стоим на авансцене. Еще не совсем сообразившие, как это произошло, но уже счастливые тем, что нам хлопают, что мы видим перед собою смеющиеся, довольные лица людей, сидящих в зале. Ведь это мы своим танцем заслужили одобрение аудитории. И какой аудитории! Мы же выступали в настоящем театре! И не перед друзьями-студентами, а перед неизвестными нам зрителями. И они, эти незнакомые нам люди, одобрили наше выступление. Значит, мы артисты, а не студенты, и то, что мы делали на сцене, было уже не домашней самодеятельностью, а профессиональной работой.
Так и пошло с того вечера. Мы еще несколько раз показывали свою шутку в «Свободном театре». Затем нас стали приглашать в большие кинотеатры: в те годы перед показом фильмов устраивались короткие дивертисменты. И наконец, мы стали участвовать и в больших концертных программах, рядом с популярными актерами.
Было это давно, поэтому можно уже говорить не стесняясь и не боясь, что тебя объявят хвастуном, — номер наш публике нравился. Нравился своей необычностью, комедийностью, стремительным темпом.
Вот только аккомпаниаторам мы не нравились. Им, беднягам, три минуты нашего выступления давались труднее всего остального концерта: столько нужно было нашему номеру силы звука и необычайно быстрого темпа исполнения.
Но и мы, молодые, сильные, хорошо тренированные, уходили за кулисы, обливаясь потом и тяжело дыша. В эти три минуты мы выкладывали весь свой запас воодушевления, энергии и азарта. Стоило прозвучать первым аккордам немудреного нашего аккомпанемента, как у моих партнеров загорались глаза, и мы стремглав вылетали на сцену и предавались неудержимому темпу нашей шутки.
Надо сказать, что и зрители, увлеченные темпом нашего представления, также шумно и весело отзывались и на забавную имитацию Чаплина Березовым, и особенно на удивительную гибкость и серьезность Черкасова.
Танцевали мы много и у себя в Ленинграде, и в Москве, и Киеве. Зрители были самые различные, но реакция, к нашей радости, одна и та же. Путешествия по многочисленным незнакомым аудиториям шире нас знакомили и связывали с теми, кого мы пытались веселить.
Где только не доводилось нам выступать — и на подмостках мюзик-холлов, и на аренах цирка, и на сцене оперного театра, и на эстрадных площадках. Не могу припомнить, был ли это двадцать девятый или какой-то рядом с ним стоящий год, когда нас пригласили танцевать на поле только что открывшегося, по тем временам колоссального стадиона «Динамо» в Москве. Три объединенных духовых оркестра играли какой-то быстрый марш, а мы тропою футболистов выбежали на площадку из деревянных щитов, которая была сложена посредине футбольного поля. Во время нашего выступления над стадионом волнами перекатывался грохот, словно среди ясного летнего вечера гремел гром близкой грозы — так смеялись и хлопали нам переполненные трибуны.
Плясали мы и в Нескучном саду. Зрители сидели на лужайке, прямо на траве, гармонист играл какие-то частушки, а мы, выскочив из-за ближайшего куста, исполняли свой номер на посыпанной желтым песком дорожке сада. И право же, зрители хлопали нам с таким же жаром, как если бы смотрели нас в каком-нибудь концертном зале.
Мы танцевали в Ленинградском саду отдыха, где на одном из концертов присутствовал Алексей Максимович Горький. К нашему огорчению, это был единственный зритель, у которого наша пляска не вызвала даже и тени улыбки, хоть весь зал шумно веселился.
Выступали мы и в зале филармонии для нескольких сотен иностранных туристов, впервые приехавших в Советский Союз массовой экскурсией на пароходе «Кап-Полонио». Концерт был составлен из самых удачных номеров московской и ленинградской эстрады. Вел его Н. Державин, искусствовед и филолог. Первые и, пожалуй, самые горячие аплодисменты были заслужены им, когда он приветствовал зарубежных гостей и объявил начало представления на тринадцати языках!
Нам хлопали также громко и много. Под конец вызовов к эстраде подскочил какой-то толстый господин, выхватил из кармана пиджака бумажник, кинул его нам под ноги и, ожесточенно жестикулируя, настойчиво предлагал взять его, как вознаграждение за полученное им удовольствие.
Пришлось Державину выйти на сцену и на одном из тринадцати языков поблагодарить от нашего имени не в меру горячего зрителя и убедить его забрать обратно его деньги.
Однажды довелось нам плясать и во Владимирском знаменитом клубе. Это были последние годы нэпа, а учреждение, которое именовалось клубом, было попросту игорным домом, где шла игра в карты и рулетку. Играли, конечно, в основном нэпманы, спекулянты и разные темные личности.
