Правда, в годы учения мы все были убеждены, что именно из нас-то и выйдут звезды нового советского театра. Как-то Димка Дудников, тоже командир, слушатель военной академии, объявил мне: «Ты гений!» — и, в общем, никто на курсе не засмеялся, все считали, что хотя Димка увлекающийся человек, но ведь, конечно же, каждый из нас станет первоклассным художником театра. Конечно, полагали мы, лучшие актеры Александринки, МХАТа, Малого театра имели заслуги в прошлом, они еще и теперь имеют право быть на сцене, но стоит только нам покинуть стены ИСИ, как мы докажем миру, что именно нам суждено стать во главе театрального искусства нашего времени.
Не знаю, отчего проистекала эта уверенность. То ли от молодости нашей, то ли от особого духа тех лет, когда все менялось, все перестраивалось в стране и мы собирались продолжать дело революции и в театре. Но мечтания наши, надежды и уверенность жили лишь в стенах института: как только оказались мы в профессиональных театрах — куда все девалось! Столкнувшись с настоящей работой, живой публикой и с опытными партнерами, стали мы снова учениками, испуганными, беспомощными, и пришлось нам опять приняться за учение. Только в этот раз не было уже над нами ни опекунов, ни нянек. Не слышно было восхищенных возгласов товарищей по поводу всего, что бы мы ни вытворяли. Теперь нас учила сцена, теперь с нас требовал зритель, без всяких скидок требовал искусства живого, убедительного, выразительного. Рядом с нами были актеры умелые, опытные, и мы в ряду с ними оказались не вождями и пророками, а недорослями, которым куда как далеко надо было тянуться до мастеров.
И вот пошли годы настойчивых трудов, чтобы дойти, стать вровень с труппой, в которую попал. Потом настало время углублять и оттачивать свое умение, чтобы справляться с теми задачами, которые ставили перед нами не только театр, а и радио, и эстрада, и кинематограф.
А нынче опять у меня беспокойные, тревожные годы — как бы не оторваться от молодых, от времени, которому нужно искусство сегодняшнее. И надо ли уж так держаться мне за умение, которое приобрел я десятки лет тому назад?.. Как бы ни был я отягощен теперь своим возрастом, но, если живет еще во мне желание быть художником, опять и сызнова надо мне приниматься за учение.
Как сказано Блоком: «Покой нам только снится!»
А ведь в этом беспокойстве жизни и заключена привлекательность бытия художника.
Но в молодые-то годы казалось, что учение — это короткий период, после которого пойдет только лишь легкая, приятная творческая деятельность… Лишь бы только протянуть пару лет в институте. А тут еще Саша Курков выручил меня, устроив писарем в штаб своего полка. Я был вольнонаемным. Форму не носил, военная дисциплина мне не докучала. Переписывал какие-то бумажки да пару раз в неделю дежурил по ночам у молчавшего телефона. Вознаграждался я за это роскошно — красноармейским пайком. Это был год полного материального благополучия…
Ну, а на третьем курсе я был удостоен стипендии, и все мои бытовые заботы отпали.
Впрочем, и рассказал я об отхожих своих промыслах не затем, чтобы пожалели бедного юношу. Мы тогда вовсе не считали себя ни несчастными, ни обездоленными, все шло как нельзя лучше. Учились, молодость была с нами, впереди виделись долгая жизнь и замечательная работа. Рассказал я о своих похождениях только затем, чтобы показать, что время тогда было особенное.
Третий курс института был самым ответственным и решающим для нас. Впервые мы стали работать не над отрывками или отдельными сценами, а над целым спектаклем. Теперь уже надо было изображать не короткий эпизод, в котором наш персонаж радовался или огорчался, теперь надо было создавать весь характер человека, его образ, его стремления и поступки, представлять, учитывая противоречивые обстоятельства жизни, разнообразные проявления его натуры.
Правдивости и обаяния, которых довольно было на то, чтобы изобразить эпизод, малый отрывок жизни героя, теперь уже было недостаточно, нужен был еще жизненный опыт, наблюдения над поведением людей. Надо было разбираться в духовной жизни человека, чтобы изображать не условную фигуру или театральную маску, а убедительный человеческий образ и характер.
Не было у нас ни умения, ни практики. Но дни-то и ночи были куда длиннее нынешних. И энергии и запалу хватало вполне и на то, чтобы, прорепетировав много часов подряд на сцене, перейти в аудиторию слушать лекции, потом еще заниматься голосом и движением, а в переменах или в вечерние часы прибежать в студенческую комнату отдыха и послушать, а то и принять участие в нескончаемом капустнике-концерте, который обычно шел там беспрерывно с утра до ночи.
Здесь постоянно толпился народ, всегда было шумно и весело. Тут по очереди одни демонстрировали свои актерские выдумки, другие были зрителями и судьями.
