Затем съемку остановили, шары собрали и поставили в исходное положение. Киноаппарат расположили позади меня. Я снял костюм Максима, отдал его Жоржу. Жорж переоделся и занял мое место.
Снова скомандовал режиссер: «Начали!»
Опять заработал киноаппарат, только теперь он уже снимал со спины Жоржа, который мастерски бил по шарам, а они шли точно туда, куда и следовало.
Так мы сыграли эту сцену два раза. Один раз я был Максимом, другой раз Максимом был Жорж.
Таким же манером снималась и игра «короля санкт-петербургского бильярда», только в этом случае Жорж переодевался уже в костюм Жарова.
Наконец сцена снята. Режиссеры получили все ее дубли, вооружились ножницами и принялись ее резать. Рассматривая пленку кадрик за кадриком, они отыскивали те, на которых было видно, как я размахиваюсь кием и ударяю по шарам и… в этом месте ножницы щелкали — раз! Кинолента разрезалась на две части, одна оставалась в руках у «хирурга», а другая, ненужная, летела в корзину под столом. Все куски моей пленки укорачивались, но и пленку Жоржа тоже подрезали, в ней выбрасывались те кадрики, где Гаев прицеливается и ударяет, а оставались те кадры, в которых шары катятся по столу от удара и попадают в назначенные лузы.
Затем ножницы были отложены в сторону, и режиссеры принялись клеить. К моей пленке, где не было конца, они приклеивали пленку Жоржа, на которой не было начала.
И вот склеенную таким образом сцену мы смотрим на экране и видим чудо — оказывается, Максим превосходно играет теперь на бильярде. Шары падают в лузы после каждого удара, вызывая удивление не только зрителей, но и самих актеров. И никому и в голову не приходило, что нашим искусством мы обязаны не своему опыту и таланту, а режиссерским ножницам. Все верили, что и Михаил Иванович и я — замечательные бильярдисты.
Как-то вскоре после выхода фильма на экран, я мимоходом заглянул в один бильярдный зал. Два игрока серьезно и старательно разыгрывали партию, а группа болельщиков внимательно следила за ними.
Вдруг кто-то громко сказал: «Смотрите, Максим!»
Игра тут же прекратилась. Мне сразу же протянули несколько киев:
— Пожалуйста, покажите хоть парочку своих ударов!..
Что было делать? Признаться, что я не умею играть, значило бы глубоко разочаровать своих «почитателей». Я не мог на это пойти.
— Спасибо!.. Спасибо!.. — ответил я. — Как-нибудь в другой раз. Не повезло мне нынче: вывихнул палец!
Я помахал в воздухе здоровой рукой, сунул ее в карман пиджака и торопливо вышел из бильярдной…
Долго трудились мы над трилогией, но долгожителем стал и наш Максим. Много завелось у него знакомых, друзей, приверженцев. По душе пришелся он людям, и готовы были они с ним встречаться, да и не однажды. А добрые отношения к Максиму часто переносили и на меня. Так что и я стал знаком со многими людьми и, что греха таить, стал помаленьку нос задирать — дескать, какой я хороший и какой известный. И в это самое время моего расцвета случилось со мной происшествие, которого до сей поры забыть не могу.
Было это за границей, в Париже. Общество друзей Советского Союза организовало в громадном зале «Плейель» вечер советской кинематографии. Зрители, сверху донизу заполнившие театр, горячо принимали кинокартины. В зале то и дело слышались аплодисменты, которые к концу вечера перешли в бурную овацию в честь деятелей нашего кино, присутствовавших на представлении.
Люди поднялись со своих мест и плотным кольцом окружили нас. Собралась толпа в несколько сотен человек. Оказалось, что здесь знают многие наши фильмы и помнят их героев, помнят и молодого питерского парня Максима.
Нам горячо пожимали руки, дружески улыбались, приветливо похлопывали по спине, старались втолковать что-то на незнакомом языке. Кто-то сунул одному из нас клочок бумаги и попросил расписаться на нем. С этого и пошло:
— Автограф… Автограф!..
Мы принялись за работу. Ни фотографий, ни визитных карточек у нас не было, и ставили мы свои подписи на том, что нам подсовывали под руку. Я расписывался на программах, в записных книжках, на коробках сигарет, даже на кредитных билетах…
В ручке кончились чернила, мне сунули карандаш, и я продолжал трудиться. Рука устала, онемела, карандаш несколько раз ломался, а все новые и новые просьбы раздавались со всех сторон:
— Пожалуйста!.. Максим!.. Пожалуйста!..
И снова надо было писать и писать.
Жалуюсь я теперь только для виду: все это было очень приятно, это был настоящий, большой успех.
С ощущением этого успеха я и проснулся на следующий день. И осенняя погода показалась мне маем, и мой костюм сидел сегодня на мне как-то очень складно, и утренний чай был вкуснее обычного.
Вдвоем с товарищем мы отправились гулять. Шли по пустынной в этот час улице, и казалось, что солнце светило ярче и дома были наряднее, чем всегда. Я весь был полон воспоминаний о вчерашнем вечере, но вдруг на этой тихой улочке кто-то громко и отчетливо прокричал:
— Максим!
Что такое? Кто бы это мог быть? Наверное, мне почудилось. Нет, нет, снова кто-то протяжно выкрикнул:
— Максим!..
