Меня прямо как жаром обдало. Да, вот это была слава! Далеко-далеко от Родины, в древнем великом городе Париже меня узнают и приветствуют. Было от чего загордиться! Будет теперь чем похвастаться! Подумать только, вятский мужичок из затерянного глухого городишка приехал в блестящий, нарядный и знаменитый город и пользуется здесь такой широкой популярностью!
Я как будто стал выше ростом, и осанка у меня стала внушительнее. Я взглянул на своего приятеля — он шел, делая вид, что не слышит приветствий в мою честь. «Ну что ж, даже и у хороших людей просыпается иногда зависть, — подумал я. — Что поделаешь!.. Но и он должен понять — я тут ни при чем, слава!»
Я обернулся. На другой стороне улицы стоял человек, махал шляпой и выкрикивал:
— Максим!.. Максим!..
Дольше игнорировать его настойчивые призывы было уже неловко, и, улыбаясь, ласково кивая головой, я направился к нему через дорогу, оставив своего недоумевающего товарища. Я шел и на ходу стаскивал перчатку, чтобы пожать руку новому поклоннику и поблагодарить его за добрую память о моем герое. Я был от него уже на расстоянии пяти-шести шагов, как вдруг, разъединив нас, сзади бесшумно подкатил автомобиль, дверца его открылась, француз, «приветствовавший» меня, надел шляпу, нырнул в машину, и она медленно тронулась, увозя моего «почитателя».
Я растерянно смотрел вслед удалявшемуся автомобилю и механически читал слово «такси», черневшее на маленькой дощечке за задним стеклом кузова.
— Такси… такси… — бессмысленно повторял я, и вдруг я понял: конечно, такси!
Этот человек все время подзывал такси, а я в упоении от вчерашнего успеха вообразил, что он выкликает имя «Максим», я решил, что с минувшего вечера весь Париж только и думал, что обо мне.
А такси уже завернуло за угол и исчезло…
Свидетелями моего посрамления были только два человека — мой товарищ, который делал вид, что ничего не понял, и я сам. Но долго-долго не мог я простить себе этот случай и, вспоминая его, так ясно представлял всю смехотворность моего упоения славой в тот миг, когда незнакомый парижанин, не обращая на меня внимания, садился в такси. И всякий раз, даже наедине с самим собою, я краснел от стыда…
Как же закружилась у меня голова в тот вечер! Я даже не мог сообразить, что горячий прием зрителей в кинотеатре значил не то, что это я, такой удивительный артист, превосходно сыграл свою роль в фильме, а то, что я показал на экране прекрасного советского человека. К нему-то и обращались восторги зрителей. Ему, представителю советского народа, благодарные французы выражали свои искренние симпатии. А я принял их на свой счет!..
Затянулся рассказ о моем герое. Да что скрывать — очень уж много связано у меня с ним, и как бы там ни было, а трилогия оказалась главным делом моей жизни.
Много часов просидел я в креслах театров. Сколько было пережито вместе с актерами! Целые толпы характеров и образов прошли передо мною, Я плакал и смеялся. Я негодовал и скучал. Я поражался пышности и блеску представлений, восхищался тонкостью и мастерством актерской игры, трактовке пьесы и оригинальности режиссерских мизансцен. Меня покоряла глубина раскрытия идеи пьесы и образов.
Но бывало, что на меня со сцены лезла серая вата скуки. Задыхаясь, я зевал до боли в челюстях, вертелся на скрипящем стуле, обижался за театральное искусство и бежал с середины спектакля, торопясь выскочить из коридоров и вестибюля на дождь, на мороз, на свежий ветер.
И от всего виденного оставались у меня в памяти лишь туманные пятна, какие-то смутные ощущения, неясные контуры каких-то серых произведений.
Но пять минут, пять минут великого театра, великого искусства огромных художников сияют передо мною не затемняясь и будут помниться до конца моей сознательной жизни.
Юношей, проездом из провинции, я попал в Петербург. И меня повели в Эрмитаж. Я был поражен и почти подавлен громадностью и богатством музея. С ощущением собственной малости и уважением к гениям человечества шел я через залы Египта и Греции. Раскрыв рот, глядел на громадные полотна фламандцев и венецианцев. И вдруг — как будто меня кто-то схватил за плечи. На золоченом щите передо мной висела небольшая картина — мать с младенцем на руках. Волны нежности струились от тихого голубого пейзажа через открытые окна. Целое облако нежности, окутывая эти два существа на картине, охватило и меня и закрыло с ног до головы. Воспоминания об этих минутах не покидали меня долгие годы, они живы во мне и сейчас. Приехав в Петроград уже взрослым человеком, я пошел в Эрмитаж и прежде всего отыскал картину великого итальянца.
Вот так же нисколько не затуманило мне время и те пять минут театра, о которых хочу рассказать.
