Но постепенно, сцена за сценой, актер начал покорять, опутывать меня своим обаянием. Он стал меняться на моих глазах, я уже перестал видеть его полноту, забыл о его маленьком росте и высоких каблуках. Вместо упитанного мещанина передо мною был человек, одержимый смертельным недугом, мечущийся в поисках средства избежать роковой обреченности, отогнать страшные видения будущего.
Поначалу в тихом деревенском домике своей матери он как будто бы нашел успокоение в размеренной жизни рядом с близкими ему, ласковыми людьми. В нем пробудилась надежда уйти от грозной предопределенности своего недуга. Он даже осмелился мечтать о будущей жизни…
Но — я не помню, как это случилось, как произошла эта катастрофа, — сразу все пошло прахом. И разлетелся с такой осторожностью сложенный карточный домик иллюзий. Освальд очутился вновь перед лицом неумолимой своей судьбы. Одинокий, шагает он в трех стенах комнаты, и за каждым стулом возникают перед ним видения его болезни. И тогда в зрительный зал вошла та особенная тишина, когда кажется, что все покинули свои места, чтобы незримо и неслышно сопутствовать актеру. Минута теснейшего единения со сценой, когда каждое движение мысли и чувства актера передается зрителям, а до актера доносятся самые тонкие интонации зрительских восприятий и ощущений.
В полной тишине Орленев подошел к окну, взглянул куда-то вдаль, ничего не видя. Прикоснулся пальцами к стеклу и несколько раз тихо постучал по нему, каждым ударом заставляя сильнее и сильнее сжиматься горло у глядящих на него. И так же тихо-тихо он вздохнул: «Хм-м…»
Дальше я ничего не увидел: я плакал…
Долго, долго хранилось у меня ко МХАТу чувство сыновьей почтительности, как к воспитателю, наставнику нашего театрального искусства, взрастившему целую семью театров и питавшему своим творческим методом массы учеников и последователей. Да и сами стены театра, которые были свидетелями великих праздников искусства, видели крупнейших художников нашего века, уже заранее располагали меня к мхатовским спектаклям.
И много раз ходил я радоваться и учиться на «Горячее сердце», на «Дни Турбиных». Но случалось и так, что, несмотря на мою предрасположенность, сам спектакль меня расхолаживал, и я принимался спорить в душе и с «Мертвыми душами» и с «Пиквикским клубом». А бывало, что я отрекался от всякого родства с системой и уходил домой раздраженный.
В один из приездов в Москву я смотрел во МХАТе спектакль по повести М. Горького «В людях». Теперь я уже не помню ни начала, ни конца спектакля, помню только одну сцену в пекарне. Актеры выносили на сцену настоящее тесто, тут же, на наших глазах, лепили из него плюшки, бублики, калачи. Все это было достоверно, натуралистично, по-пекарски профессионально. Но смотреть подобное на сцене скоро становилось скучно (в конце концов для этого не надо ходить в театр, можно просто заглянуть в окно пекарни). Ощущение скуки продолжалось до тех пор, пока на сцену не вышел М. М. Тарханов.
И вдруг в этом дотошном спектакле, где актеры лепили и пекли ненужные и неинтересные зрителям булки, — вдруг все засверкало, обрело смысл и интерес. Во всей силе и блеске открылось великое искусство театра.
Из-за фанерной, но похожей на всамделишную двери выполз бледный, рыхлый, женоподобный, скептического вида человек в белом балахоне и взгромоздился на ларь с мукою. Человек пил водку и с ужимками разбалованного шестилетнего ребенка странно и цинично стал пререкаться с самим богом и рассуждать о подлости человеческого бытия.
Полная опустошенность и отсутствие всякой морали ужасало. Тянуло просто уничтожить эту гадину. И в то же время я ловил себя на том, что смеюсь, смеюсь над этим чудищем, представляемым мне обаятельнейшим актером. Я видел один из самых ярких характеров. Я верил в реальность этого человека, хотя и помнил, что я в театре. Он волновал меня до крайности, и я унес с собою желание быть настоящим человеком. И это желание вложил в меня театр. Я в душе благодарил Тарханова и за это и за то, что он показал мне прекраснейший театр.
Вот они, пять минут театра, о которых я всегда помню, вновь прошли передо мною. Снова я волновался, даже рассказывая о них. Они отобраны моими чувствами, и они держатся в памяти потому, что каждый из этих отрывков есть часть того идеального театра, о котором я мечтаю и которого хочу. Театра реалистического, принципиального и в решении смысла пьесы, и в нахождении сценических форм ее воплощения. Театра взволнованного и волнующего. Театра ярких и глубоких характеров. Театра большого актерского умения и таланта.
Боюсь, что получилось так: дескать, пока я был молод, тогда только и довелось мне увидеть замечательные спектакли и великих актеров. Нынче, стало быть, театр стал хуже и мельче, и среди актеров таланты пропали.
Совсем не так, просто нынешний театр он и живет сейчас: иди и смотри замечательные спектакли Большого драматического театра на Фонтанке.
Иди в театры, смотри и увидишь на сцене Стржельчика, Попову, Лебедева, Лаврова, Борисова, Ульянова, Фрейндлих…
