В том же «Минине и Пожарском» он являлся на съемки массовых сцен с кистью и ведерком, наполненным какой-то вонючей черно-коричневой жидкостью. Это была им самим изобретенная смесь воды, сажи, грязи и еще какой-то остропахнущей чертовщины. Он расхаживал между участниками массовки и высматривал тех, кто, по его мнению, был наряжен слишком чисто и аккуратно. Тогда он вытаскивал из ведра кисть и самолично старательно замазывал их одежду и лица своей ужасающей смесью.
— Грязь на костюме — правда на экране… Вы не на именины явились, а сражаетесь с врагами!.. Ничего, ничего… давайте-ка я вас обработаю!
Так и в фильме, который ему досталось чинить и латать и который теперь назывался «Три встречи», Всеволод Илларионович старался работать как можно точнее и достовернее. Стесненный рамками чужого материала, вынужденный следовать слабой драматургии готового сценария, он самоотверженно трудился над тем, чтобы показать правду человеческих отношений и правду тяжелого крестьянского труда.
Ему и здесь удалось этого добиться, хотя не его вина, что вся картина и после капитального ремонта все-таки осталась произведением неудачным, неуклюжим.
Во время нашей экспедиции жили мы в деревенской избе, умываться бегали на речку, снимали на полях колхоза. И Пудовкин, загорелый, веселый, довольный бытием, так быстро и так естественно приспособился к новым для него условиям жизни и работы, как будто был исконным деревенским жителем. Но неизменной оставалась в нем его горячность, его постоянное свойство целиком отдаваться делу, за которое брался.
Жизнь наша шла покойно на лоне природы, лишь он один тревожил и баламутил ее. И утром, когда мы шли на омут ловить шелесперов, он от нетерпения, что рыба не клюет, то и дело хлестал удилищем по воде, и по вечерам, когда в задворках нашей избы мы играли с соседними мальчишками в чижа. Он и игре отдавался со всей страстностью своей натуры. Ему обязательно нужно было выиграть. Ловкий, сильный, через несколько минут он уже постиг не только тактику, но и технику игры и в самом деле часто оказывался впереди, обгоняя даже деревенских чемпионов. Удавалось ему это потому, что в состязание вкладывал он всю свою натуру. Он спорил, кричал, бегал, бросал со злости лапту на землю, в гневе сверкал глазами, при удаче заливался счастливым смехом. В общем, был совершенно ровней двенадцати-тринадцатилетним парнишкам — своим учителям и соперникам. А лет ему было около, совсем около шестидесяти…
Днем мы снимали картину, и тогда он, мастер и художник, сосредоточенный, но все такой же горячий и стремительный, был душою наших трудов. То у аппарата с операторами, то рядом с актерами, то с художником или среди массовки, он заражал всех своей неистощимой энергией. Так ясно и ярко виделся ему заранее тот кадр, который он снимал, что невольно и мы, его товарищи и помощники, становились и темпераментнее и даровитее.
Но при всей своей подвижности он никогда не позволял ни себе, ни своим сотрудникам удовлетворяться первыми, но посредственными результатами съемки. Лучшее, что мы могли сделать, самое лучшее, на что мы были способны, — только это устраивало его, другие варианты он отбрасывал с нетерпением и негодованием, ожидая, когда, наконец, появится нужный ему результат.
За многими талантливыми людьми водятся странности: кто-то, кроме своих работ, прославился еще и необыкновенной забывчивостью, о другом известно, что он сочиняет свои романы, держа ноги в горячей воде, третий пьет невообразимое количество кофе, четвертый — чередует занятия математикой с игрой на скрипке…
Это широко известно, и чудачества знаменитых людей вроде бы обязательное к ним приложение, неотъемлемое их свойство. Нам уж кажется, что если у выдающегося человека нет никаких странностей, то вроде бы он уже и неполноценная величина в своем деле.
Есть, правда, люди, которые начинают свою деятельность именно с того, что прежде всего выдумывают себе какую-нибудь особенность поведения и старательно демонстрируют ее окружающим, считая, что известность, с чего бы она ни начиналась, все-таки известность. Прославился ли ты тем, что создал кинофильм, обошедший экраны всего мира, или о тебе с удивлением говорят, что ты постоянно гоняешь чертей со своих рукавов…
Пудовкин был знаменитым кинорежиссером, и у него была своеобразная, присущая одному ему манера держаться. Но она не была надуманной, а вытекала из его неуемного темперамента, из его непосредственной, горячей реакции на все, что случалось с ним или с окружающими его людьми, на все, что происходило в мире. Он знал это свое свойство, но иногда пользовался им умышленно. Стоило ему только ощутить волнение, хотя бы и искусственно пробужденное в себе, как тут же природная возбудимость и одержимость просыпались в нем, и его охватывал огонь истинной страсти.
Николай Черкасов, который ездил с ним в Индию, на вопрос, что его больше всего поразило в этой стране, ответил не задумываясь: «Пудовкин!»
