Конечно, он окликал меня, но я делал вид, что сплю, и на этом основании не отзывался. Спрашивавший тронул меня за ногу: «Товарищ!..» — затем потряс основательнее: «Товарищ!!»
Дольше притворяться было глупо, и я резко приподнялся на своей полке, как будто бы меня только что внезапно разбудили:
— Что?.. Что такое?.. Билет?.. — забормотал я.
— Здравия желаю! — весело произнес невысокий, плотный человек в гимнастерке с широкой красной полосой на погонах.
— Товарищ Максим!.. Извините, конечно, но вот есть такая просьба… за нашу встречу… — старшина протянул мне бутылку с нарядной этикеткой.
— Да что вы… Я же сплю!..
— Ну и что же? Пожалуйста!.. Я не против… В первый раз живьем вас вижу! — Он тут же вытащил из кармана два стаканчика, поставил их на столик и стал наполнять густой темной жидкостью.
— Да не могу я… к чему это… Я и вообще…
— А за встречу!.. И с наступающим!..
Вагон потряхивало на стыках рельсов, и старшина покачивался от этого… или от чего другого. Он поднял стаканчики, и по пальцам у него потекли струйки вина и поползли в рукава, а он довольно улыбался и повторял: «За встречу… И с праздником!..»
— Да не могу я, поймите! Не хочу.
— Как же так? Солдат вас просит!.. Неужели вы солдат не уважаете… а? Товарищ Максим!..
— Ну, что вы! Уважаю я, уважаю… Но ни к чему это сейчас!
— Как ни к чему? А с праздником… с наступающим! Нет, уж вы солдат не обижайте… Мы сколько на Родине не были и вот первого своего человека встретили. Ваша личность нам известна… Мы, можно сказать, всей душой… А вот вы отказываетесь!..
Дольше сопротивляться было невозможно. Я спрыгнул с полки, мы чокнулись со старшиной.
— На здоровье!
— Чтоб не последний раз!
Выпили теплое сладкое вино. Долго трясли друг другу руки.
— Счастливо! — сказали.
— Повторим? — спросил мой гость.
— Нет, нет. Не могу, хватит. Лягу спать!
— Счастливо оставаться! — Старшина щелкнул каблуками.
Вагон тряхнуло. Мой собеседник покачнулся, поворачиваясь к выходу, я сунул ему забытую им бутылку, и он вышел из купе.
Я подошел к двери, чтобы задвинуть ее, но не успел взяться за ручку, как передо мною возникла физиономия совсем еще молоденького паренька, с белокурым чубчиком на лбу.
— Разрешите?! — ласково промурлыкал он и показал откупоренную бутылку шампанского, из горлышка которой медленно и лениво подымалась пена.
Вагон покачнулся, я не удержался на ногах и, навалившись на паренька, наполовину высунулся из купе, и глазам моим предстало зрелище, от которого я почувствовал примерно то, что испытывает пациент, сидя в зубоврачебном кресле и наблюдая, как врач роется в острых и тупорылых сверлах, раздумывая — какое из них вставить в бормашину, чтобы начать сверлить и без того ноющий зуб.
Вдоль всего коридора нашего вагона стояла очередь людей в военных мундирах и гимнастерках. Офицеры к солдаты, заслуженные воины и молодежь. К первому из этой очереди я сам прижимался, последний был едва различим в густом табачном дыму. И у каждого в руках была бутылка. Чего там только не было: водка, коньяк, пиво, вино всех сортов и заводов. Единственное, чего мне не удалось заметить среди всего изобилия и разнообразия — это бутылок с молоком.
Мое появление в коридоре было встречено дружными выкриками. И лишь теперь я уяснил окончательно, что́ меня ожидает. Я должен был противостоять всему этому войску, собравшемуся в поход на меня. На меня одного были направлены горлышки всех этих бутылок!
Ни помогать мне, ни спасать меня было некому. Судя по виду нашего проводника, вся поездная бригада была приведена в то же состояние веселья и радости, в каком пребывали все пассажиры… Впрочем, это, конечно, преувеличение. До паровоза веселье не докатилось, так как наш поезд, несмотря ни на что, правда, раскачиваясь на ходу, быстро и упорно бежал через ночные поля Белоруссии…
— Разрешите? — повторил молодой паренек и поднял бутылку шампанского.
Я посмотрел на длинную, покачивающуюся очередь в коридоре, отодвинулся, сколько мог, в сторону и сказал: «Прошу!.. Заходите!..»
Сколько раз впоследствии ни пытался я припомнить продолжение этого происшествия, ничто не приходило мне на память, кроме облака табачного дыма, беспрерывно открывающейся двери купе, покачивающихся, улыбающихся людей из очереди и добрых пожеланий товарищу Максиму…
И не тянуло меня предаваться воспоминаниям об этой поездке: выглядел я в этой истории не очень-то авантажно. А ведь это был час славы моего героя, час признания его душевной близости к людям. Я не понял этого тогда. Я даже немного стеснялся этого эпизода своей жизни.
