А теперь? Теперь я и не смог бы и не хотел бы снова пережить такую ночь, но жалею о том, что ушли годы молодости Максима и неразлучного его друга, его двойника-актера. И ведь хорошо понимаю, что у нового времени — новые песни, новые герои, а у них иные мечты и дороги. Понимаю, что все в мире идет закономерно и правильно — старое стареет, рождается молодое. Все так, а жаль, что ушли прежние силы и возможности. Жаль, что из главных действующих лиц пришлось переместиться на эпизодические роли, на второй, на третий план фильма и спектакля. Да уж такая наша актерская профессия — то возносит человека высоко, иногда выше его способностей, выше творений, которые он создал, и держит его наверху, на ярком свету, на глазах у народа, а потом оставит его в тени, в небрежении у тех же, кто когда-то горячо его любил…
Не сочтите только эти слова жалобой на свою судьбу: как бы ни завершался наш век, а прожили мы, уходящие актеры, счастливые жизни.
В последний раз я видел Всеволода Илларионовича Пудовкина на сцене Центрального Дома кино. Кинематографисты праздновали шестидесятилетие своего товарища, одного из крупнейших кинорежиссеров мира.
После речей, приветствий, телеграмм сам юбиляр коротко поблагодарил за добрые слова и пожелания, а затем стал говорить о том, что у него обширные планы на будущее и что он надеется их осуществить.
— Сил у меня еще довольно! — Он согнул руки в локтях, напряг грудь и спину. — Вот видите, я в полной форме!
Сидевшие в зале качали головами, улыбались и хлопали в ладоши. Но Пудовкину этого было мало. Ему надо было, чтобы люди верили фактам, а не словам. И он ходил по сцене и требовал, чтобы члены президиума этого торжественного вечера обязательно потрогали его мускулы. И лишь после того, как все они потыкали пальцами в его бицепсы и с удивлением и с уважением проговорили: «О-о… да!» — только тогда он успокоился и продолжал свое слово о себе.
А месяца через три-четыре гроб с его телом был привезен с побережья Балтики в этот же самый Дом кино…
…В конце сороковых годов на пражской студии «Баррандов» московские кинематографисты сняли цветной фильм «Смелые паруса». Картина оказалась неудачной, но затраченные деньги — валюту жалко было выбрасывать на ветер, и попробовали помочь делу: так как картина состояла из трех новелл, то решено было раздать их опытным режиссерам, чтобы они с помощью перемонтажа и добавочных досъемок попытались бы, сколько можно, поправить неудавшуюся киноленту и в конце концов выпустить все-таки ее на экраны.
В спасители призваны были: Л. Арнштам, Вс. Пудовкин и С. Юткевич. Я оказался в группе Всеволода Илларионовича. Наша новелла повествовала о том, как, закончив войну, солдат возвращается в родной дом. После недолгих сборов уехала наша бригада в деревню, километров за двести от Москвы, так как снимать деревенские сцены на фоне мосфильмовских декораций или в подмосковных поселках Пудовкин не соглашался. Да это было и естественно для художника, который всегда старался заглянуть в самую глубину человеческой жизни, показать неприкрашенную ее правду.
О чем бы ни рассказывала его картина, о наших ли днях, о давно ли минувшем времени, всякий раз добивался он достоверности, подлинности представляемых им людей и событий.
Правда человеческой жизни — она и была основой его произведений.
При всем том Пудовкин не засорял свои картины мелкими бытовыми подробностями только лишь из пристрастия к ним самим, а отбирал существенные, характерные детали, которые и создавали атмосферу времени и оттеняли смысл происходящего.
Если сравнить «Александра Невского» с «Мининым и Пожарским», то становится очевидным, на мой взгляд, различие между оперностью и красивостью одного фильма и стремлением к верности обстоятельств, к жизненной правде в другой картине. И ясно было бы, что дело не в разности жанров этих фильмов, а в том, как художники смотрят на жизнь.
На съемках сцены боя русских с интервентами в этом историческом фильме Пудовкин сам с репортерской кинокамерой в руках врывался в самую гущу «сражавшихся» противников и снимал все, что попадало в поле зрения объектива его киноаппарата: мечи, копья, головы лошадей, утоптанную землю, облака, раскрытые в крике рты воинов, вытаращенные глаза… Снимал то, что невозможно достоверно изобразить актеру, но что сообщает эпизоду картины убедительность действительно происходящего события. В том и была сила знаменитого пудовкинского монтажа картины, что короткие «документальные» кадры, вставленные в эпизод, придавали не только динамичность действию, но и жизненную правду всей сцене.
Гоняясь не за красивостью кадра, а за достоверностью изображаемых им событий, он не успокаивался до той поры, пока не изгонял из снимаемого эпизода всякую фальшь, надуманность и театральность.
