Я был уверен, что роль будет за мной: ведь я человек уже опытный, в кинематографии известный, а мой соперник — новичок. Должны же будут посчитаться с моим желанием и режиссер и киностудия! Тут и сомневаться нечего — роль будет моя.
Я пошел в парикмахерскую и обрил голову.
— Для чего? — спрашивали знакомые.
— Для роли Суворова, — отвечал я спрашивавшим, — чтобы легче было наклеивать парик… Для Суворова! — говорил я уверенно.
А Суворова-то я и не сыграл. Мне не дали эту роль, так как другой кандидат был значительно лучше меня — убедительнее выглядел, лучше играл, по всем статьям больше подходил к этой роли.
В воспоминание об этом несыгранном образе осталась у меня только гладко обритая голова. Как вы думаете — приятно было смотреть на себя по утрам в зеркало? Волосы отрастали медленно, и примерно полгода я наблюдал свою противную, круглую, как арбуз, голову. Я попрекал себя за зазнайство и самоуверенность, каялся в отсутствии объективности, давал себе обещания никогда больше не хвалиться и трезвее глядеть на себя и на свои возможности… но голая голова долго меня не прощала. Это был хороший урок, он, по-моему, на много лет сделал меня и скромнее и осмотрительнее.
Иногда стыд перед собою бывает и горше и сильнее, чем перед людьми. Так и у меня этот случай жил в памяти и ярче и дольше, чем все прочие уроки, полученные мною.
Впрочем, бывало и так, что люди искренно благодарили меня за мой труд. И я принимал эту признательность, как честно заработанную мною, лишь бы она не переходила некоторых границ, а в этих случаях вместо радости появлялось чувство неловкости.
Я возвращался домой из Польши. Оторвался от всей делегации и ехал один, торопился поспеть в Москву ко дню рождения дочери. Пятого ноября вечером поезд прикатил в Брест. В те годы там надо было делать пересадку. Ждать отправления московского поезда пришлось часа два. Я бродил по вокзалу, гулял по перрону, досадуя на то, что время ожидания тянется так медленно. Но, пожалуй, только я один и жалел об этом, так как у остальных пассажиров, будущих моих попутчиков, было достаточно предотъездных забот.
И вокзал и платформы были забиты людьми в военной форме. Солдаты и офицеры наших частей, стоявших в Германии, тоже ехали домой, в отпуск. Настроение у них было радостное, праздничное. Впереди встречи с родными, с друзьями, которых каждый уже давно не видел. На носу великий праздник, а кроме того, что греха таить, неплохо было и освободиться на время от строгой армейской дисциплины. И уж совсем приятно было нарушить «сухой закон», твердо соблюдаемый в воинских частях.
В сберкассу, где можно было получить наши, советские деньги, стояла длинная терпеливая очередь. Такая же длинная, но уже гораздо более темпераментная череда людей томилась у входа в ресторан и у буфетных стоек. Подкреплялись не только здесь, на месте, но многие предусмотрительно делали запасы «горючего» в дорогу. Наблюдая эти приготовления, можно было ожидать, что путешествие пройдет оживленно.
Шел пятидесятый год, когда многие еще помнили кинокартины о питерском большевике. И еще можно было уловить сходство между актером и его героем, между Максимом и мною. Оценивая обстановку на станции, я немного струхнул, что бывшие зрители, а нынешние пассажиры в своем несколько взволнованном состоянии начнут в полную силу своего темперамента изъявлять симпатии к персонажу, полюбившемуся им на экране. Кое-какой опыт в этом отношении у меня уже был, и воспоминания о нем не очень радовали. Чтобы не испытывать судьбу, я заранее принял меры. Как только подали состав, тут же забрался в вагон, устроился в крайнем купе на верхней полке и, отвернувшись к стене, заснул…
Проснулся я оттого, что кто-то деликатно, но настойчиво стучал в дверь. Я не шевелился и ждал. Стук повторялся. В купе было тихо — сосед мой куда-то отлучился. После паузы дверь тихонько отъехала в сторону. Я осторожно глянул из-под руки. Чья-то стриженая голова всунулась в дверной проем. Видно, что ее обладатель пытался разглядеть — кто там лежит на нижней полке. Не заметив никого, человек недовольно фыркнул, убрал голову из купе и задвинул за собою дверь. Я с облегчением вздохнул, однако преждевременно, так как дверь почти сразу же снова поползла в сторону и опять показалась чья-то голова, но как будто бы уже другая. На этот раз осмотрено было и мое место. Но, вероятно, моя спина не показалась обследователю заслуживающей внимания, и он также молча удалился.
И тогда я понял, что началась охота на меня, то есть на Максима. Но если у охотника есть разные возможности взять зайца, то у зайца только одна надежда спастись — его ноги. Мне же оставалось лишь и дальше изображать спящего.
А из коридора теперь явно слышались голоса целой компании, обсуждавшей какую-то проблему. Потом они умолкли, кто-то громко заявил: «Не может этого быть!» — и решительно отодвинул дверь.
— Так! — произнес тот же голос. — Так!.. А здесь кто?.. А?.. Товарищ, а товарищ!..
