Спрятавшись за фикусом в коридоре, Сенька видел, как в палату прошли два врача. Один высокий, как каланча, а другой круглый и низкий, как Винни-Пух. Оба о чём-то поговорили с медсестрой, изучили показания приборов, покивали и вышли.
– Что скажете, коллега? Какие прогнозы? – спросил Каланча, почтительно согнувшись.
– Ничего утешительного, – пробурчал Винни-Пух. – К сожалению, могу лишь констатировать у Зинаиды Фёдоровны отсутствие положительной динамики.
– Несмотря на значительную площадь ожогов... И сложности с дыханием... А также с опорно-двигательным аппаратом... я всё же решился бы вывести пациентку из искусственной комы. И произвести операцию.
– Неужели? – саркастически воскликнул доктор, похожий на Винни-Пуха. – Операцию чего? Какое из направлений вы считаете приоритетным?
– Позвоночник. Ноги, – сказал Каланча.
– Блестяще! – воскликнул Винни-Пух таким голосом, что даже Сеньке стало понятно – доктор не считает это предложение классной идеей.
Каланча поник, сгорбился, всем своим видом признавая собственную неправоту. Винни-Пух сжалился, поощрительно похлопал коллегу по плечу.
– Дело в том, что она не хочет жить, сил у неё нет, – назидательно сказал он. – Что бы мы ни решили оперировать, всё будет без толку, понимаете?
Каланча сокрушённо покивал.
– Если в ближайшие сутки ничего ни изменится, никакая операция не поможет.
Доктора уходили прочь по коридору. Сенька крался за ними, почти не боясь, что его заметят.
– В моей практике это не первый случай, – вещал Винни-Пух. – Скорее всего, она будет прикована к постели. Навсегда. Будет балансировать между жизнью и смертью. Пока... ну вы меня поняли.
– Вы уверены? – спросил Каланча. – Не хочется думать, что медицина настолько бессильна.
– Моё мнение: в данной ситуации остаётся надеяться только на чудо.
Оба завернули за угол и открыли дверь в следующую палату. Сеньке это было уже неинтересно, поэтому он развернулся и помчал назад. К БабЗине.
– Дураки несчастные, идиоты! – ругался он про себя. – Понимали бы что-нибудь!
Он прибежал к палате бабушки в тот самый момент, когда медсестра, зарядив все капельницы и собрав показания приборов, вышла, не плотно прикрыв за собой дверь.
Сенька просочился в палату. Схватил обоими руками забинтованную кисть БабЗины, стараясь не задеть иголку капельницы:
– Бабуленька, родная моя, я тебя спасу! – прошептал он, не замечая, что плачет. – Ты будешь ходить! И дышать! Ты выздоровеешь! И проживёшь сто лет! Будет чудо, я обещаю!
...Проведя бессонную ночь в своём кабинете, Директор-профессор-академик с самого утра торчал в запасниках. Распихав туда-сюда пыльные кости динозавров, Иван Додонович добрался наконец до самого ценного, закрытого экспоната музея.
Это был старинный сундук в медных оковах.
Когда Додоныч поднял тяжёлую крышку, первыми на волю вырвались сапоги-скороходы. Оказавшись рядом с директором, они разбежались, стуча каблуками, и что есть дури врезались в стену напротив. Додоныч вздохнул. Отнёс один сапог вправо, другой – влево. И принялся копаться в сундуке дальше.
Следующими выскочили гусли-самогуды. Опасная вещь. Гусли тут же начали играть, да так заковыристо и бойко, что ноги сами пустились в пляс. Иван Додонович, не желая того, начал выделывать лихие кренделя, выкидывать коленца. Прямо запыхался, пока не накинул на гусли-самогуды свой пиджак.
Директор расслабил галстук, немного передохнул. И решился снова засунуть руку в сундук. Та исчезла, как не было.
Иван Додонович с ужасом смотрел на пустое место, где раньше были пальцы. Наконец сообразил: это же шапка-невидимка! Он сдёрнул её с руки, отбросил в сторону... Шапка упала на древний скелет.
Р-ра-аз! И музейный экспонат растворился в воздухе.
Додоныч перевёл дух. С этими сказочными артефактами сплошная нервотрёпка. Он потянул за край и достал какую-то тряпку. Что за ерунда? Зачем она? К чему? Отбросил её в сторону. Скатерть-самобранка – а это была она – обиженно зазвенела посудой. Расстелилась по полу и явила много всяких яств: тут тебе и суши, и хинкали, и пироги с потрохами, и щи с кислой капустой, и бургер, и лапша удон.
Директор опечалился, сглотнул слюну, но одёрнул сам себя и решил не отвлекаться. Диета, опять же.
Он продолжал рыться в сундуке, пока не выудил из его недр что-то круглое, плоское, завёрнутое в ткань. Только тогда он небрежно побросал обратно всё то, что достал прежде. С трудом захлопнул крышку и подпёр её сверху массивной драконьей костью.
Тяжело дыша от предпринятых усилий, он развернул тряпку.
В руках его было серебряное блюдо. И наливное яблочко, которое каталось по золотой каёмочке, как приклеенное.
Иван Додонович постучал по блюдцу холёным пальцем:
– Слышь... Покажи мне Ягу.
Яблочко завертелось как сумасшедшее. В отражении серебряного блюда – сначала мутного, а потом прозрачного – явилась Яга. Она строила господину Царскому глазки, кокетливо прихорашивалась. Додоныч изумился и засмущался, пока не сообразил, что старуха просто смотрится в зеркало.
Яга?! В зеркало? Надо же! Это что-то новенькое.
«Интересно, где она? – подумал Додоныч. – Вот сейчас и узнаем...»
