— Вот вы говорили красивые вещи про любовь ко всем людям. А почему те, по чьей вине произошёл Первый Взрыв, не задумались о том, что будет с оказавшимися в зоне выброса? Почему те, по чьей вине произошёл Второй Взрыв, не задумались об этом также? Можно пожертвовать людьми как винтиками, как ненужными игрушками, как тараканами? А ведь у этих людей тоже были жизни. Большая политика, борьба с учёными-вредителями, всеобщее благоденствие? Вот только что изменилось после этого? Стали жить лучше? Не особенно. Стали люди сами по себе лучше? Спорно. Стоило ли это всех тех жизней, принесённых в жертву одним приказом человека, который, отдавая этот приказ, преследовал исключительно свои шкурные интересы? На мой взгляд, не стоило и вы знаете, что если бы не чудо, то и моя жизнь закончилась не начавшись. Если бы не полковник Никонов, то того полуголодного и еле живого от страха малыша, которого он вытащил из жилого блока, где в соседних комнатах к тому моменту уже бесновались мертвяки, ещё недавно при своей жизни бывшие его семьёй, не было бы. И делал он это не по приказу, а потому что… не знаю почему, у него спросите. Точно знаю, что приказ у них был совершенно не такой — покинуть Зону выброса.
Слезинка ребёнка особенно остро воспринимается, когда являешься этим ребёнком сам. Вас ведь никогда не называли в кадетском корпусе мертвяцким отродьем, вменяя в вину лишь то, что волей случая довелось оказаться на заражённой местности и каким-то чудом выжить там, где не выжил никто. Когда на уроках читают лекции о доброте, всеобъемлющей любви и равенстве, а по их окончании за твоей спиной шепчутся и сторонятся как прокажённого. Причём не только одноклассники, но и учителя. Даже те, которые старались вбить в наши головы идеи о доброте, любви и равенстве. Я ведь видел разницу в отношении к себе и к другим. У тех, нормальных, были родители, у меня же не было никого. Что хуже всего — я знал, как они погибли. Вы сами как считаете, что лучше — смерть, или нежизнь мертвяков? Знать, что твои родители ходят где-то там. Знать, что даже если случится чудо, и ты сумеешь оказаться рядом с ними, то они тебя не только не узнают, но попросту съедят. Знать, что исцелить их невозможно, поскольку жизни в их телах попросту нет. Почти нет, как вы понимаете, хотя на результат это не влияет. Вы ради этого мира предлагаете мне пересмотреть позицию по известному нам обоим вопросу? Даже если предположить, что вы меня переубедите, сумеете ли вы переубедить моих ребят? Их истории от моей не сильно отличаются. Кто виноват в случившемся — мы знаем, но вот кто бы объяснил, в чём виноваты мы?
— Бирюков, к чему сейчас эта патетика? Если не хочешь меня убивать, так уважь пожилого человека и отвяжи меня от стула.
— Чтобы вы сразу же попробовали вцепиться мне в горло? — усмехнулся тот. — Я всё же хотел бы разобраться, что это за тело лежит в углу. В атаке он участия не принимал и я полагаю, что именно по вашей милости пребывает сейчас в отключке. Вы уж не обессудьте, но мы на товарища дополнительно наручники надели — очень уж серьёзная у него броня, а насколько он для нас опасен нам пока не известно. Тимохин, оживи существо. Раздались приближающиеся шаги, затем последовал удар в живот. Макс застонал.
— О, просыпается, — злорадно заметил тот, кого назвали Тимохиным. — Командир, я его ко второму стулу привяжу. Клиента ласково разговорить, или с профилактическими мероприятиями?
— Хлипкий он какой-то, — с сомнением в голосе произнёс Бирюков. — Броня вроде серьёзная, а сам хлипкий. Привязывай, там разберёмся. Макса ухватили за шкирку и потащили волоком на центр комнаты.
— Оставьте парня в покое, — подал голос Тенёв, — он наш, институтский, да и вообще здесь случайно оказался. Ему бы сейчас…
Глаза Тенёва начали мутнеть, и изо рта у него потекла тоненькая струйка крови. Тимохин поначалу застыл, затем огласил помещением надрывным мычанием, подошёл к стене и начал биться об неё лбом. Бирюков с пустым взглядом опустился на колени, как если бы ему на спину положили бетонную плиту, на его лице выражения сменялись одно за другим. Остальные бойцы группы частью попадали, а частью начали вести себя так, как будто внезапно сошли с ума.
В глазах всё стало серым и начало двоиться, в ушах появился тонкий писк. Макс ощутил укол в запястье. Вспомнив про комп, он посмотрел на его экран — там отображались высокий уровень пси-фона, а также индикация работы медицинского модуля, уже традиционно вбросившего в кровь своему хозяину все стимуляторы, которыми он был заряжен. Как и тогда на автостоянке, время начало замедлять свой ход. Движения окружающих приобрели неторопливость и вальяжность.
— Сержант, больше на такое никто не способен. И руки скованы. Плохо дело — отрывками пролетели в голове мысли.
