И вот наконец настал день, когда пани Тереза отправила во все стороны множество писем, призывая детей поскорее приехать домой. Бабушка слегла; теперь она не могла удержать даже веретено. Из лесничества, с мельницы, из трактира и из Жернова по нескольку раз в день приходили люди, желающие справиться о бабушкином здоровье. Но нет – лучше старушке не становилось. Аделка молилась с ней вместе; каждое утро и каждый вечер ее обязанностью было рассказывать бабушке о саде и палисаднике, о том, что поделывает домашняя птица, и как поживает корова Пеструха, и сколько дней осталось до прихода пана Байера. «Может, и Ян с ним придет», – мечтала старушка. Память все чаще подводила ее. Она называла Аделку Барункой, а когда Аделка напоминала, что Барунки нет дома, вздыхала:
– То-то ее не видно. Надеюсь, она счастлива.
Приехал пан Прошек и привез с собой студента Вилима и бабушкину дочь Иоганку; спустился с Крконошских гор старый пан Байер, а с ним и статный молодец Ян; Орлик нарочно приехал из лесоводческого училища, куда отправила его княгиня, разглядев в нем явную склонность к профессии лесничего. Ведь бабушка тоже считала его своим внуком, тем более что давно уже заметила, как крепнет любовь между этим благородным юношей и Аделкой. Все они встретились у бабушкиной постели, но самой первой явилась Барунка, и вместе с ней вернулся в свое гнездо под бабушкиным окошком соловей. Барунка снова поселилась в комнате старушки, где стояла когда-то ее детская кроватка, где слушали они соловьиное пение и где бабушка, пробудившись утром и ложась спать вечером, благословляла ее. Они вновь жили вместе, и птичьи трели были те же самые, и звездочки на небе сияли тем же светом, что и прежде, и они так же могли смотреть на них. Да, та же рука гладила сейчас головку Барунки, однако другие мысли зарождались в ней, и иные чувства заставляли юную девушку проливать слезы, которые частенько видела теперь бабушка на лице своей любимицы. Ведь в детстве слезки, что текли по розовым щечкам, лишь увлажняли ясные глазки, а не заставляли их мутнеть от горя.
Бабушка знала, что жить ей осталось недолго, и потому, как и положено добросовестной хозяйке, постаралась привести в порядок все свои дела. Для начала она примирилась с Богом и людьми, а затем разделила свое небогатое имущество. Каждый получил что-нибудь в память о ней. Для каждого, кто навещал ее, находилось у нее доброе слово, каждого, кто уходил от нее, провожала она долгим взглядом, а когда покидала ее приходившая к ней пани княгиня с сыночком графини Гортензии, бабушка неотрывно смотрела им вслед, понимая, что виделись они на этом свете в последний раз. И бессловесных созданий, кошек и собак, позвала она к себе, погладила их и позволила Султану лизнуть свою руку.
– Присматривайте за ними, – сказала она Аделке и служанкам, – животные ценят людскую любовь.
А Ворше наказала:
– Когда я умру… да, Воршилка, я твердо знаю, что скоро уйду, нынче ночью приходил уже за мной во сне мой Иржи… не позабудь рассказать об этом пчелкам, не то они погибнут. Другие-то домашние могут о них позабыть.
Бабушка была убеждена, что Ворша непременно так и сделает, потому что служанка верила в те же приметы, что и ее хозяйка, а остальные не верили и оттого не позаботились бы вовремя о пчелах, упустив из виду просьбу любимой бабушки.
Назавтра после возвращения детей, под вечер, бабушка мирно скончалась. Перед самой ее смертью Барунка прочитала над ней молитву; поначалу старушка еще тихо вторила ей, но затем губы ее перестали шевелиться, взгляд, устремленный на висевшее над кроватью распятие, застыл; старушка более не дышала. Огонек ее жизни угас – так гаснет лампада, когда выгорает в ней все масло.
Барунка закрыла ей глаза, Кристла Милова распахнула окно, «чтобы душа отлетела». Ворша, не задержавшись среди скорбящих, тут же поспешила к улью, подаренному бабушке несколько лет назад мельником, постучала по нему и трижды произнесла:
– Пчелки, пчелки, умерла наша бабушка! – И лишь затем она села на лавочку под сиреневым кустом и зарыдала.
Лесничий шагал уже в Жернов, чтобы ударить там в погребальный колокол; он сам вызвался сделать это – в Старой Белильне ему было тяжко, хотелось на волю, туда, где никто не увидит его слез. «Я тосковал после смерти Викторки, – говорил он себе, – но та тоска – ничто в сравнении с этим горем!» И когда поплыл над долиной печальный колокольный звон, залились слезами все ее обитатели.
На утро третьего дня, когда похоронная процессия – очень многолюдная, ибо попрощаться с бабушкой хотели все, – поравнялась с замком, белая рука раздвинула тяжелые шторы и в окне показалась пани княгиня. Грустным взглядом провожала она процессию до тех пор, пока та не скрылась из виду, а затем, опустив шторы, проговорила с глубоким вздохом:
– Счастливая женщина!
