Все у нас уже готово, чепец мы на нее надели и даже пироги все съели…
Теперь невеста считалась уже замужней женщиной. Деньги, данные за нее женихом, женщины потратили на следующее утро, когда собрались для того, чтобы «стелить постель»; и опять, разумеется, не обошлось без песен и всяких шуток. Сват заявил, что «истинная свадьба должна играться не меньше восьми дней», что только так и надо, и пояснил свои слова: плетение веночков к свадьбе, сама свадьба, приготовление постели, пир в доме невесты, пир в доме жениха, пропивание веночка – вот неделя и выходит. И только потом молодые наконец смогут сказать себе с облегчением: «Вот мы и одни!»
Через несколько дней после свадьбы Кристлы пани Прошекова получила письмо из Италии от горничной княгини. Там было написано, что графиня Гортензия скоро выходит замуж за молодого художника, того самого, что учил ее когда-то рисованию. Она на седьмом небе от счастья и снова цветет как роза, а пани княгиня очень всем этим довольна.
Бабушка, услышав это радостное известие, удовлетворенно кивнула:
– Слава Богу, что все хорошо закончилось!
Я вовсе не собираюсь подробно рассказывать моим читателям об окружавшей бабушку молодежи, не хочу я и утомлять их долгими прогулками по маленькой уютной долине, по дорожкам, что ведут от Старой Белильни к лесничеству или мельнице… Жизнь здесь текла все так же размеренно и своим порядком. Юные подрастали и выросли; некоторые из них остались в родном краю, вышли замуж, женились, и старшее поколение уступило им свое место, как это бывает, когда старый дубовый лист слетает наземь с появлением нового. Некоторые покинули тихую долину, чтобы поискать счастья в иных землях, – так семена уносятся ветром далеко-далеко и дают ростки на незнакомых лугах и берегах.
Бабушка не уехала из долины, которая стала ей вторым домом. Спокойно и радостно наблюдала она, как растет и расцветает окрест нее молодая жизнь, радовалась счастью близких, помогала тем, кому можно было помочь, а когда внучата один за другим покидали ее, улетая из родного гнезда, как ласточки улетают из-под стрехи дома, смотрела им вслед со слезами на глазах, говоря себе: «Даст Бог, мы еще свидимся!» И они действительно свиделись, и даже не единожды. Каждый год навещали внуки Старую Белильню, и бабушка с сияющими глазами внимала их рассказам о чужих краях, поддерживала полет их грез и прощала ошибки молодости, которые они не пытались даже скрывать от нее.
Внуки, в свою очередь, хотя и не всегда следовали ее советам, слушали их охотно, потому что уважали бабушку и ценили ее мудрые суждения. Девушки поверяли ей свои секреты и тайные мечты, зная, что у нее всегда найдутся для них слова сочувствия. Вот и Манчинке, мельниковой дочке, пришлось искать у бабушки поддержки, когда отец запретил ей встречаться с бедным, но достойным юношей. Бабушке удалось «поставить пану отцу голову на место», как признался однажды он сам, а когда Манчинка прожила уже в счастливом браке несколько лет и стало ясно, что мельница, которой занимался теперь трудолюбивый зять, искренне почитающий пана отца, долго еще будет приносить хороший доход, от старика часто можно было услышать: «А не ошиблась бабушка-то! Видать, за бедняком сам Господь присматривает!»
Детей молодых матерей бабушка любила, как если бы то были ее родные внуки; да и они все звали ее бабушкой. Вот и пани княгиня, вернувшись через два года после свадьбы Кристлы в свое поместье, сразу призвала старушку к себе; она, рыдая, показала ей хорошенького младенца – сына графини Гортензии, умершей год назад родами и оставившей это дитя безутешному мужу и дорогой своей попечительнице. Бабушка взяла малыша на руки и окропила слезами его шелковое одеяльце, вспомнив о юной, доброй и красивой его матери, но, возвращая мальчика княгине, произнесла обычным своим спокойным голосом:
– Негоже нам ее оплакивать, ведь она сейчас в раю. Земная жизнь была не для нее, потому Господь и забрал ее на небо. Если же Он решает взять человека к себе, когда тот особенно счастлив, значит крепко любит его. И вы, ваша милость, не одиноки!
Люди не замечали, как постепенно истаивает и дряхлеет бабушка, но сама она это чувствовала. Много раз говорила она Аделке, указывая на старую яблоню, что год от года все больше усыхала и теряла листву:
– Мы с ней ровесницы; наверное, и уснем вместе.
И однажды пришла весна, когда зазеленели все садовые деревья, кроме печальной яблони. Пришлось выкопать ее и сжечь. Бабушка же в ту весну сильно кашляла, и у нее недоставало уже сил дойти до церкви. Руки ее становились все тоньше, голова была белее снега, голос слабел.
