Назавтра все обитатели уютной долины и Жернова были на ногах уже с раннего утра. Кто-то был приглашен в церковь, кто-то – только на праздничный обед и танцы, остальные же, одолеваемые любопытством, хотели хоть одним глазком глянуть на свадьбу, о которой в округе толковали последние несколько недель: о том, какой пышной она ожидается, и о том, что девицу повезет в церковь господский экипаж, запряженный господскими конями; а на невесте, мол, будут дорогие бусы, и расшитый белый фартук, и розовый жакетик из плотного шелка, и юбка облачного цвета…
Причем кумушки уверенно описывали наряд Кристлы еще до того, как она сама решила, что наденет на собственную свадьбу. Они знали все до мельчайших подробностей – и какие блюда будут подавать, и в каком порядке их станут выставлять на стол, и сколько рубашек, перин и посуды получила невеста в приданое. Можно было подумать, будто Кристла сама им все это рассказала. Да уж! Если пропустишь такую шумную свадьбу, не увидишь своими глазами, идет ли невесте венок, не посчитаешь слезы, которые она уронит, не полюбуешься гостями и их праздничными нарядами, то до скончания века себе этого не простишь!
Когда семейство Прошековых и семья лесничего, ночевавшая в Старой Белильне, добрались до трактира, им пришлось проталкиваться во дворе сквозь густую толпу. В зале уже собрались гости со стороны невесты; пан отец выглядел франтом – башмаки у него блестели, словно зеркало, а привычную простую табакерку сегодня заменила серебряная. Он был свидетелем. Пани мама облачилась в шелковое платье; под подбородком у нее белело жемчужное ожерелье, а на голове сиял расшитый золотыми нитями чепец. Бабушка надела свой свадебный наряд, а на голову – праздничный чепец с бантом-«голубкой». Подружки невесты, их кавалеры и сват отправились в Жернов, за женихом, а невеста была «сослана» в кладовую.
Внезапно со двора послышались крики:
– Идут! Идут!
Со стороны мельницы раздались все приближавшиеся звуки кларнета, флейт и скрипок. Это вели жениха. Зрители, подталкивая друг друга локтями, зашептали:
– Глядите-ка! Глядите! Тера Милова за младшую подружку, а Тиханкова – за старшую. Не будь Анча замужем, наверняка она, а не ее сестра стала бы старшей подружкой.
– Томеш – свидетель со стороны жениха!
– А сама-то Томешова где? Что ж ее не видно?
– Помогает невесте наряжаться. Она на сносях, в церковь не пойдет, а то еще разродится прямо там! – переговаривались женщины.
– Ну так невесте пора уже готовить что-нибудь «на зубок» младенцу, никто другой кумой-то не будет, они же с Анчей не разлей вода.
– Вот и я так думаю.
– О, смотрите-ка, и староста тоже тут. Странно, что Миловы его пригласили, ведь забрили-то Якуба как раз из-за него!
– Да ладно, сам-то староста человек неплохой, это все его Люцина воду мутила, а управляющий ей поддакивал. Правильно Якуб сделал, что не стал мстить своим обидчикам, Люцина и без того готова лопнуть от злости.
– Да ведь она и сама уже просватана! – послышался чей-то голос.
– Как это? Почему мы о таком не знаем? – удивились другие женщины.
– Третьего дня к ней посватался Йозеф Нивлт.
– Ну, этот давно за ней бегал.
– Верно. Да она его не хотела, пока Якуба заполучить надеялась.
– Но до чего же жених хорош! Любо-дорого посмотреть!
– А какой красивый платочек подарила ему невеста, небось десяти монет не пожалела! – продолжали судачить кумушки.
Все эти разговоры слышались в толпе, пока Якуб шагал к трактиру. В дверях его уже ждал хозяин с рюмкой вина. Когда жених вывел невесту из кладовой, где девице полагалось проливать горькие слезы, пара приблизилась к родителям и сват произнес длинную речь – спасибо, мол, за то, каких хороших детей вы вырастили, и теперь они ждут вашего благословения. Все вокруг плакали. Когда жених с невестой получили благословение, шафер одной рукой подхватил под локоть невесту, другой рукой – младшую подружку, жених встал обок старшей подружки, свидетели подошли к свахе, прочие девушки – к своим кавалерам; таким образом, каждый обрел свою пару, и только сват, возглавивший процессию, остался в одиночестве.
После этого все они дружно вышли из трактира и направились к ожидавшим их повозкам и экипажам. Подружки размахивали платками и пели, парни им вторили, а невеста тихо роняла слезы и время от времени поглядывала в сторону повозки с женихом, свахой и свидетелями. Зеваки разбрелись, и трактир ненадолго опустел; одна лишь старуха-мать сидела у окна, смотрела вслед отъезжающим и молилась за свою дочь, которая много лет хозяйствовала вместо нее и безропотно сносила ее капризы, полагая их неизбежным следствием тяжелой затянувшейся болезни. Но вскоре пришла уже пора сдвигать и накрывать столы. Явилось множество поварих и стряпух, однако распоряжалась тут всем, разумеется, молодая Томешова. Она охотно взяла на себя обязанности трактирщицы – точно так же, как сделала это во время плетения венков пани мама.
