— А ты министерская потаскушка и дочь убийцы. Именно поэтому ты и была со мной.
Его слова окатили ее ледяной волной, и девушка отступила, игнорируя ликующий взгляд юноши.
— Даже не предложишь старому другу выпить?
Сиерра призвала полную бутылку виски и едва не швырнула ее гостю в лицо.
— Если это поможет тебе умереть от цирроза печени, то я только за.
Эван засмеялся и сделал глоток прямо из горла.
— Что ты узнала в Румынии?
Сиерра вздрогнула, удивляясь, как весь его напускной язвительный тон растворился в этом вопросе.
— Что ответы могут быть только в Англии, и, если я их не найду, то умру. — Она усмехнулась. — По сути я уже умираю — заживу гнию.
Розье замолчал, уставившись в одну точку, а после внезапно растер ладонями лицо и уставился на девушку прямым взглядом.
— Блэк, это полное дерьмо.
Сиерра грустно улыбнулась.
— Боюсь, что уже ничего не изменить. Я умру.
Она пробовала это слово на вкус, примерялась к нему и почти не боялась произносить его вслух. Сиерра думала, что испытает страх, боль или горечь, но это слово не вызвало ничего. Пустота.
Розье покачал головой и поджал губы.
— Я этого не допущу.
— Какое тебе дело? — внезапно ощетинилась она. — Ты, кажется, ясно выразился, чтобы я катилась на хрен, потому что плевать ты на меня хотел.
— Я этого не говорил, — мрачно процедил Розье и коснулся ее обезображенной руки.
В его взгляде не было отвращения или злости, он просто рассматривал характер язв как ученый, как человек, способный решить эту сложную задачу.
— Почему ты передумал? — осторожно спросила Сиерра.
Эван отпустил ее руку и направился к выходу.
— Ну, ты же еще не отдала мне долг, верно? Смерть — это не оправдание, Блэк.
Эван Розье был недолюбленным мальчиком, который стеснялся проявлять заботу и помогать привычным всем образом. Перед его глазами были другие примеры, но он совершенно не хотел жить, как жили его отец и мать. Он отчаянно хотел быть другим, и чтобы его видели настоящим. Однако также юноша так страшился, что кто-то узнает его настоящего, что проще было прятаться за множеством масок. Эван Розье больше всего на свете боялся быть отвергнутым кем-то еще помимо своей богемной матери, которая всю жизнь больший интерес проявляла к светским раутам, дорогим шелкам, безвкусным украшениям, алкоголю и деньгам, что позволял ей высасывать род Розье.
Эвану шесть. Он так ждал этот день, что проснулся раньше, чем Торви пришла его будить. Мальчишка даже не снял пижаму — прямо в ней ринулся вниз, перескакивая через одну ступень, чтобы быстрее оказаться внизу.
Его отец, Эван Розье-старший, всегда уходил рано, отдавая все свое время главному и перспективному детищу — рому.
Его мать, Беатрис, обычно запивала свой завтрак игристыми французским шампанским и глупо хихикала, наблюдая, как пузырьки переливаются в бокале.
Эван остановился посреди столовой. Матери нигде не было. Тогда он ринулся в сад, зная, что в хорошую погоду женщина может быть там. Беатрис сидела на плетеной кушетке, заваленной мягкими подушками, и куталась в теплую шерстяную шаль. Шаль наверняка была заколдованной, раз не давала замерзнуть в морозное декабрьское утро.
Белый снег искрился под лучами ослепительного зимнего солнца, словно земля была устлана тысячами алмазов. Эван зябко поежился и поочередно потер босые озябшие ступни о мягкий ковер при входе. Изо рта вырвалось облачко пара и причудливо растворилось в воздухе.
Беатрис была печальнее обычного и вместо привычного узкого бокала на изящной ножке в ее руке находилась небольшая рюмка с расплавленным темным янтарем. Эван тогда еще не знал, как называется коньяк, поэтому решил, что это тот самый папин ром, которым гордилась вся семья. Лишь позже он узнал, что мать всем сердцем ненавидела ром.
— Мама? — осторожно позвал ее мальчик.
Женщина неохотно повернула голову, и ее губы скривились.
— Ты так на него похож, — несвязно произнесла женщина. — Те же черные глаза, те же кудрявые волосы… И предашь ты меня точно также.
Эван хотел ей возразить, сказать, что никогда и ни за что ее не предаст, не оставит, хоть и не знал точное значение слова «предательство», но был уверен, что это определенно плохое слово. Но Беатрис не захотела его слушать. Она отвернулась и осушила стопку.
— Убирайся. Не могу тебя видеть.
И он убежал. Бежал так быстро, как только мог, а сердце то и дело рвалось из груди. Он спрятался в комнате: закрыл дверь и прислонился к ней спиной, все еще ощущая жгучую боль в груди то ли от быстрого бега, то ли от обиды и непонимания.
А весь предстоящий вечер он слушал, как мать и отец орут друг на друга, поливают грязью и всевозможными проклятиями. Послышался звук пощечины, а после звенящей тишины Эван услышал шипенье матери, полное презрения:
— Будь ты проклят! Будь проклят! Надеюсь, ты сдохнешь.
С того самого дня Эван Розье не любил свой день рождения, а веселая и кокетливая Беатрис перестала улыбаться, и Эван забыл звук ее смеха. Они с отцом постоянно ругались, и в один из дней мать со всеми вещами переехала в другое крыло особняка. Одна.
