Прошло два часа. Холст был пустым. Но теперь у Гулбакова в голове отчетливо виднелся нужный образ. Осталось материализовать его. От усталости и доли нерешительности рука неестественно обмякла и подергивалась. Илья Михайлович позвал Виолетту.
— Принеси сигареты, — сказал он.
— Кофе сварить?
— Пожалуй…
Когда Виолетта принесла уже известный поднос, он был дополнен черной фарфоровой чашкой. Почти что итальянец, Гулбаков любил кофе максимально горячий, как лава, черный, как уголь, и горький, будто деготь, с одной ложкой корицы. Такая дрянь помогала ему быстро прийти в себя, что в данный момент остро было необходимо. Впрочем, Егора он решить отпустить, чтобы в одиночестве заняться оформлением тонового наброска и подбором красок для основной картины.
Забирая сына, Мария Сергеевна еще раз извинилась, но Илья Михайлович не стал на нее даже смотреть, доверив все проводы Виолетте. Сам он заперся в мастерской, окружив себя почти дюжиной мольбертов и запретив Виолетте беспокоить его до утра. Виолетта оказалась даже рада, потому что стала для себя замечать довольно серьезные перемены в поведении и характере Гулбакова. Нет, он в принципе редко когда находил общий язык с тараканами у себя в голове, и такого рода эксцентричность вполне объяснялась творческой и в меру безумной натурой, вечно пребывавшей в поисках чего-то сверхъестественного, недоступного ни для кого, возможно, тайного и запретного знамения, «образа» — как бы выразился сам Гулбаков. Но вот он, нашелся, черт возьми, этот «образ»! Что дальше? Не пора ли немного успокоиться? Искренним желанием Виолетты было, наконец, избавиться от ярма, затянувшего шею до посинения. Усталости не было, конечно, да и откуда, ей, собственно, быть, если в одной квартире с ней жила помесь Босха с физиком-ядерщиком. Каждодневный приток адреналина заставлял дальше терпеть ярмо, становившееся все тяжелее. Но теперь… Этот юноша что-то изменил в Гулбакове, чем-то увлек. Естественно, парнишка интересовал его исключительно как инструмент воплощения своей замой безумной картины, идею создания которой (и средства тоже) Виолетта не одобряла с самого начала, однако Хозяину видней, — так она думала. Она не знала, хотя и догадывалась, что Гулбаков к тому времени вихрем сотворил тоновой набросок и безе передышки перешел к наброску цветовому. Кроме того, у него родилось уже и название для конечного полотна.
— «Nodum Purpura»1 …
Два слова, вертевшиеся у него в голове вместе с образом, шепотом прорвались из уст и заставили довольно осклабиться.
Но разве ж это все?.. О, нет, конечно, нет…
Всю ночь Виолетта провела за умственной работой. Ей хотелось, наконец, разрешить один вопрос, который она откладывала уже несколько лет: а нужно ли ей все это? Нет, Гулбаков ее все еще привлекал, но не так, как раньше. Он старел, а вместе со старостью решительным образом подступало и безумие. Но безумие в очень жутком, не выражавшемся в отсутствии ума, смысле. И адского умопомешательства не было, ни страшного смеха, ни эпилептических припадков. Внешне абсолютно нормальный человек; да, холерический характер, взрывной, что поделать, но так, со стороны — обыкновенный человек. Для других… Виолетта же видела, что творится у Гулбакова в голове. Мозг, будто пораженный энцефалитом, с каждым днем выдавал все более и более пугающие мысли. А как он стал относиться к ней? К той, без которой вроде бы не мог никак обходиться когда-то, а теперь распоряжавшийся ей, как домработницей. Его перестало интересовать все вокруг, кроме навязчивых идей о «багровых узлах». Что «они» вообще такое? Абстракт? Конструкт? Плод пьяного воображения? Она не могла понять, как эти воображаемые нити опутали ее Хозяина? Картина свела его с ума. И с этим нужно было что-то делать. Виолетта не собиралась прерывать работу Гулбакова; зачем? Картина почти завершена, остался последний акт, и спасать Егора она не будет, пусть этим занимается его долбанутая мамаша. Но что до самой Виолетты, то, видимо, для нее это последние дни в квартире Ильи Михайловича. Он ее отпустит, даже не заметит первое время. Но потом взвоет, разумеется. Однако не все ему только жечь чужие души. Ему самому не помешает оказаться посреди черного пламени, которое невозможно потушить в одиночку. Либо кто-то поможет, либо огонь сожрет без остатка, а из смердящего пепла вылезет переродившийся человек, без той частички сердца, отвечавшей за эмоциональную связь. Виолетту огонь уже дожег, частичка испытывает агонию перед тем, как отмереть и раствориться в полом пространстве тела.
Итак, наступил кульминацион! Остался последний элемент картины, где Егору снова необходимо было позировать в полуобнаженном виде, но уже в той позе, что почудилась Гулбакову на днях. На полотне, собственно, он все отобразил. Кроме одной детали… Самих багровых узлов не было…
— Илья Михайлович, к сожалению, мне нужно сейчас отлучиться в МФЦ, это ненадолго, Егор будет с вами столько, сколько требуется!
— Мария Сергеевна, не волнуйтесь, — практически прошептал Гулбаков. — Я о нем позабочусь… Виолетта, подойди на секунду, пожалуйста.
