Илья Михайлович облегченно вздохнул и попытался настроиться на работу. Погрузился вглубь собственных мыслей и закрыл глаза. Егор безмолвно сидел и ждал. А что ему еще делать, собственно? Нервная система его была усыплена и введена в стазис. Сидел как манекен, чем искренне радовал Илью Михайловича. Спустя пару минут Илье Михайловичу встретился разноцветный спиралевидный цилиндр, похожий на бесконечный космогонический калейдоскоп с тысячами разноплановых образов. Образы эти выражали стремление художника выплеснуть из своего нутра мощный поток красок и сюжетов, связанных между собой легкими, едва заметными, но прочными пучками багровых узлов. Перебирать внутри своего сознания багровые узлы, касаться их и испытывать мучительную психологическую боль для того, чтобы отыскать один-единственный багровый узел, не бьющий током, но лишь нежно покалывающий, — довольно неприятная и тяжелая задача. Однако желание добраться до нужного образа пересиливало. И вот он возник — первый образ, попавшийся на пути. Нечто непонятное, похожее на густую бесформенную массу из гноя и грязи, издающее тихий скрежет, будто сотнями желтых зубов, готовых рассыпаться в прах в любой момент, стоит только приблизиться к этому ожившему чреву. Мозгов нет, мыслит одно чувство извечного голода. А что вокруг? Белая пустошь, лишенная всякой жизни, без неба, без земли. Искрится еле заметный ток, электрическими нейтронами заселивший мертвый воздух, а потому дышать им было нельзя. А где дышать нельзя, там нет никакой жизни, если ты не Смерть, конечно. Этой госпоже кислород причиняет жуткие, мучительные страдания, обжигает бесплотный трухлявый скелет и выгоняет на периферию нашего бытия. Но это не обязывает Смерть уходить окончательно, оставив неподвластную комнату без подобающего присмотра. Нет, конечно. Нужен соглядатай, контролер, еще более отвратительный, чем Ее Величество, гораздо злее и тупее. Вот поэтому там есть то самое нечто, пожравшее всех любопытных нарциссиков, рискнувших сунуться в мир, созданный таким образом. Страх пропадает, отвращение удивительным образом находит общий язык с эгоизмом. И что же? В победителях только Смерть, заливающаяся гомерическим хохотом при виде маленького человечка, неосторожно угодившего в безграничную пасть с глоткой без конца и начала. Страдания, боль и ужас — вот три слова, описывающие образ, возникший перед Гулбаковым. И ладно, если б от них хоть какая-то польза была, но никакого результата, кроме страданий, боли и ужаса по итогу нет. Нужно было мыслить в несколько ином направлении, и Гулбаков отправился дальше, к клетке с другими образом, разительно отличавшемся от первого. Оболочкой уж подавно. Судите сами. Присутствовали какие-то стены с углами, выкрашенные в ярко-зеленые и токсично-розовые цвета. Мебель, даже чересчур, отвлекала на себя гораздо больше внимания, чем следовало бы, а это крайне дурной знак — дилетантство. В центре помещения в вольтеровском кресле сидел человек неопределенного пола, весь в рыжем балахоне с бледно-серой паранджой без прорезей для глаз. Непонятно, кто сидел под слоем одежды, но пахло от него почему-то даже немного приятно, однако располагающий аромат не делал чести загадочности. И вот еще вопрос: какого черта так много ядовитых цветов? Кто-то ограбил малярный магазин, но в силу своего прогрессирующего дальтонизма украл при этом только кричащие и максимально болезненные колеры? Может, этот кто-то сидел как раз в центре комнаты? Сдернув паранджу, Гулбаков обнаружил под ней целый рой разноцветных бабочек, лишь формировавших человеческую фигуру, но, как только из разоблачили, разлетевшихся в разные стороны. Не имея возможности покинуть пределы своей художественной клетки, они стали долбиться в стены в надежде пробить хоть маленькую брешь. Стены оказались устойчивыми, а потому бабочки в конце концов разбивались насмерть и с бесшумным грохотом падали на пол. Думается, это конец для них, но Смерть-злодейка так просто к себе их не заберет; благостные создания, сотворенные Господом, дабы радовать своей красотой беспечных зевак, не умирают легкой смертью, никогда. Десятки облитых белой краской тараканов подхватили свежую падаль и растащили по закоулкам между столами, шкафчиками и тумбами. Гулбаков протер глаза, почесал затылок и ничего не понял. Если последующие образы будут походить на эти, то ему до конца дней своих не удастся отыскать необходимый. К тому же, в мире реальном прошел уже почти целый час, а работа не начиналась. Гулбаков продолжал бездвижно сидеть с закрытыми глазами и время от времени морщился и язвительно улыбался. После первых двух образов он просмотрел еще свыше десятка, сразу же выбросив их из памяти. Нагрянула усталость, а за ней и злоба с досадой, оказавшиеся очень кстати. Добравшись до темной стороны лабиринта, Гулбаков наткнулся на желанный образ, запрятанный так глубоко в мысленных потоках, что надежды на его обнаружение почти не осталось. Увидев, наконец, то, что искал, Илья Михайлович озарился радостной улыбкой. В сумрачной комнате, расположенной где-то позади, не отвлекавшей взор ввиду геометрической несущественности предметов и символов, все внимание было сосредоточено на переднем плане, где стоял едва заметный стул, на котором в потрясающей позе сидел молодой человек, закрывший лицо скрещенными руками. Руки казались разрезанными, но это ложь, фантом. Из рук стекали ручьи крови, затвердевшей так, будто сами вены оказались вырваны и обращены в длинные алые струны, натянутые до дрожащего накала, готовые к извлечению прекрасной мелодии вечного блаженства. Здесь, в этом образе все было вечно. «Не мертво то, что в вечности пребудет, — подумал Гулбаков. — Со смертью времени умрет и Смерть!» Акт свершился, путешествие не пройдено без смысла. Настало время открыть глаза.
