— Я не собираюсь тебя слушать, Виолетта! — Крикнул он и с размаху ударил ее по лицу. — Мне известно, что ты тоже неравнодушна к Велаксину. О, поверь мне, тебе не понравится то, что я скажу тебе сейчас. Без меня ты полное ничто, нуль без палочки! Я нашел тебя шлюхой подпольной, забрал из кабалы, одел и отмыл от десятков тысяч засохших плевков! Ты живешь у меня, на мои деньги, сама не умея ничего, кроме как извиваться в кровати и прислуживать!
Виолетта не плакала, но пребывала в потрясении. Никогда еще так сильно Гулбаков не злился, никогда еще не бил с такой силой. Его безумные глаза невозможно было прочитать, они заросли густой алой пеленой.
— Я скажу тебе всего один раз. Один раз, слышишь? Постарайся уяснить для себя, что твоя жизнь целиком принадлежит мне, а не тебе. Если захочу, верну тебя в один из тех гадюшников Ву, откуда достал. Без тебя я смогу справиться, уж поверь. А теперь умойся и свари мне кофе, Бога ради!
Послушно-молчаливо Виолетта вышла из ванной комнаты, держась за пульсировавшую от боли половину лица. Гулбаков прерывисто посмеялся, залез обратно в ванну и посмотрел на свои руки, изрезанные свежим бритвенным лезвием, после чего старательно облизал их. И потом еще раз облизал, стараясь слизать каждую капельку крови. И снова. И еще раз. И еще. Еще. Еще. И еще. Будто свихнувшийся старый кот. В царстве багровых узлов — магических источников творческого экстаза — он выбрал самый завлекающий и самый непредсказуемый. Его багровый узел был настоящим, живым. Пульсировал, источал возбуждающий чувства аромат. Доводил до истомной дрожи…
На следующий день пришел Егор. Парень принял мужественное решение вытерпеть эту жуткую пытку. К чаю он привык и стал получать от него даже удовольствие, расслабляющий и успокаивающий эффект. Мария Сергеевна напросилась в этот раз присутствовать во время процесса. Это дико не понравилось Гулбакову, но несколько неудачных попыток ее выпроводить и отказ Виолетты применять угрозы заставили Илью Михайловича на один раз уступить своей безумной поклоннице. И он сразу же горько пожалел об этом. Постоянные расспросы, громкие комментарии не к месту, удивленные возгласы восхищения, ерзанье на скрипучей табуретке мешали Гулбакову сосредоточиться. В тот день он собирался начать работу на холсте, перенося лучшие по его мнению элементы с эскизов и по ходу корректируя их, чтобы в дальнейшем создать основной набросок в величину картины и по нему писать портрет красками. Все благоволило хорошему результату: разогретый до кочегарной температуры воздух в мастерской, смирное и поразительное правильное расположение Егора, накачанного чаем, обилие смысловых образов в голове Гулбакова. Но все это нагло перекрывалось наличием в мастерской явно лишнего элемента. Мария Сергеевна, словно неугомонная блеющая коза, раздражала Илью Михайловича так сильно, что после очередной ее дебильной реплики он натрое разломил длинный графитовый карандаш и швырнул обломки ей в лицо. Мария Сергеевна успела увернуться и, не дожидаясь настоящего обстрела, выбежала из мастерской, кланяясь и шепотом извиняясь. Снаружи ее уже поджидала добродушно улыбавшаяся Виолетта, заварившая чай и пригласившая гостью выпить пару чашек.
