…Теперь все это ушло навечно, прервал свои воспоминания Ицгар. Он с любовью и благодарностью смотрел на Бен-Цура, Шифру, Шмуэля, окружавших усопшего. И слезы текли по его лицу, скатывались на короткую густую бороду жестких темных волос.
На похороны Нимрода прибыло не только множество односельчан. Приехали люди из Галилеи, Идумеи, Мамшита, из долины Бет-Шеана.
Среди провожавших в последний путь было немало жителей Лода, Яффо, селений Шомрона.
Иерусалим почтил память Нимрода присутствием на похоронах старейшины Синедриона Нафтали.
Ицгар посмотрел на Шифру и увидел, что она с удивлением оглядывает большую группу сикариев, пришедших отдать последний долг усопшему. Среди них были Ривка, Ноах и немало других парней и девушек, воззрения которых Шифра не разделяла.
Смерть примиряет всех, с грустью заключил Ицгар. Но Шифра думала иначе. Ей вспомнились их резкие замечания в адрес Нимрода, перевозившего из Рима мясо некошерных животных для Пятого легиона. Эти люди осуждали его связи с римскими властями, чьи подозрительные заказы он не раз выполнял в своих многочисленных поездках по провинциям Империи.
Ицгар направился к матери. Он видел, что к ней подошла Ривка. Лицо сестры было заплаканным и грустным. И тогда Шифра, не терпевшая даже малейшей фальши, спросила:
– Ты не любила его, почему ты ревёшь?!
– Мама, ты ничего не знаешь, чтобы иметь право меня осуждать, – тихо сказала она. – Я всегда хорошо относилась к Нимроду, и не только потому, что он по-настоящему любил Ицгара и многому его научил. Теперь я могу немного рассказать об ушедшем от нас очень хорошем человеке, – так же тихо продолжала она. – Нимрод был с нами, сикариями. И, пожалуйста, не удивляйся! Он ненавидел поработителей. И горячо молился за благополучие нашего народа!
Я не знаю, что будет с нами без него… – почти с отчаянием вырвалось у Ривки, затем она шепотом добавила: – Нимрод держал в своих руках все связи с нашими братьями во многих провинциях империи… Он знал пути, как позвать их на помощь, когда наступит нужный момент и Иудея поднимется против языческого Рима!
– Не понимаю! – в крайнем удивлении Шифра прервала свою дочь.
– Мама! – и Ривка обняла Шифру. – Это наш самый большой секрет. Я и сейчас не могу тебе всего рассказать…
Шифра почувствовала, что Ривка тяжело переживает смерть Нимрода, что за этой смертью скрывается что-то очень важное для её дочери, и в эти скорбные минуты её девочка крайне в ней нуждалась.
– Рассказывай, – шепотом сказала Шифра и, как в далёком детстве, прижала к себе голову Ривки.
Расслабившись, она неожиданно почувствовала в складках хитона дочери спрятанный кинжал. Шифра тут же возвратилась к реальной действительности. Её захлестнула волна тревоги, смешанная с порывом материнской любви и рвущей сердце жалости.
– Нимрод помогал нам, – прижавшись к матери, в полузабытьи шептала Ривка. – Он привозил важные сведения о замыслах врага, о планах и действиях наших собратьев-сикариев в Кесарии, Александрии Египетской; в Арам-Цова Сирийской, Вавилонии, в иудейской общине Рима. Закупал нужное нам оружие, жертвовал деньги.
– Боже мой! – Шифру охватил испуг. Значит, то же делал и её единственный сын Ицгар! Если это станет известным римлянам, то…
И, как бы почувствовав опасения матери, Ривка горячо прошептала:
– Нимрод все это делал при одном единственном условии: чтобы ни о чем, что он делал для нас, не знал Ицгар. И ты, мама, должна мне поверить – брат ничего этого не знает!
Шифра молчала, не выпуская из своих объятий дочь. Если римские власти узнают эту сторону деятельности Нимрода, разве они пощадят Ицгара? Даже если он ничего не знает? Они убьют его, сожгут корабли….
Ицгар увидел обнявшихся сестру и мать, их горестные лица, подошел к ним. Молча стал рядом. Он, как и они, потерял дорогого человека, называвшего его сыном.
Что теперь будет? Как он сможет жить и плыть на кораблях, не чувствуя рядом Нимрода, его мудрых советов, его умения ладить с людьми?
Всё чему Нимрод его научил, Ицгар сможет делать сам, ведь этого хотел он . И Ицгар вновь вспоминает совместные поездки в далёкие провинции империи, портовые города. Вспоминает имена людей, охраняющих их склады, и тех, кто ждет получение заказов, которые обещал выполнить Нимрод. И он, Ицгар, сделает все, чтобы имя Нимрода навсегда оставалось незапятнанным.
Но почему так тяжело на душе?! – И Ицгару кажется, что все склады и сложенные там товары, груз кораблей, принадлежащих Нимроду, давят на него всей своей тяжестью.
Его горестные чувства, связанные с кончиной Нимрода, соединились с неослабевающей болью, имя которой – Юдит.
Прошло около двух рождений луны, однако девушка по-прежнему была в тяжелом состоянии.
Если кто-то заходил в дом, она забивалась в самый дальний угол, наваливала на себя все, что было под рукой, старалась спрятаться под подушками, одеялами, циновками. Замирала. Ни Шмуэль, ни Шифра не могли вывести её из этого состояния.
Она не убегала лишь в тех случаях, когда приходил Ицгар, опускала голову, обнимала свои плечи и тихо-тихо выла. Он садился напротив, смотрел на неё и беспомощно молчал. Его душа выгорела дотла. В нем боролись неведомые ранее чувства: беспомощность и лютая, звериная ненависть. Он готов был стенать и убивать.
Единственное, что помогало ему держаться – это сама Юдит. Она понемногу начала есть. Когда он ставил перед ней тарелку с белыми хлебцами, маслом и финиковым медом, она вздрагивала, смотрела на него невидящими глазами, но он, как всегда при их встречах, беспечно посвистывал, намазывал хлебцы маслом, покрывал сверху медом и клал перед ней.
Однажды он протянул ей такой хлебец, предлагая откусить. По пути невольно коснулся её руки, она мгновенно отпрянула от него и издала странный клокочущий звук, как человек, готовый вырвать всё то, что когда-либо ел.
Ицгар извинился и впредь приготовленные им хлебцы опускал перед ней на расстоянии руки, а сам отходил.
Она протягивала руку, хватала еду и убегала в угол. Ицгар оставался на своем месте, как будто не замечал, что она убежала, брал хлебец, макал в мёд, и, аппетитно жуя, продолжал рассказывать о своих поездках по далеким странам.
Он видел, что она не понимает ничего из того, что он ей говорил. Однажды он умолк огорченный. Тогда-то он и обнаружил на её лице подобие беспокойства. Он продолжил свой рассказ, и она успокоилась.
Значит, хотя она и не понимает смысла его слов, она слышит его голос. Это была первая радость после долгих недель горькой неизвестности.
…Юдит, его Юдит возвращалась к нему.
Ицгар увидел, что свободная рука Шифры, тянется к нему и он, не скрывая слез, ловит эту руку и прижимается к ней.
– Мама… – я никогда не думал, что может быть так тяжело… – и вновь повторяет шепотом: – Так тяжело…
Шифра обнимает своих детей. Она плачет, к её горю прибавляется глубокое сожаление, что такая близость с детьми проявляется лишь с приходом большой беды.
Шифра оглядывается. Видит Бен-Цура, Эльку и Корнелия. У всех надорвана одежда. Недалеко от них группа женщин, среди которых Эфронит и Бат-Шева, они бережно поддерживают Юдит. За ними на расстоянии десяти – двенадцати шагов находился Иосиф, готовый в любую минуту прийти им на помощь.
В углу двора оплакивали усопшего купца вдовы и множество их детей. Шифра знала, что этим людям будет особенно тяжело. С кончиной Нимрода прекращалась скрытая от любопытных глаз, многолетняя помощь, которую Нимрод оказывал этим бедным людям.
Кто теперь поможет им отпраздновать достойную свадьбу подросшей дочери? Кто подарит невесте красивое шелковое платье, или незаметно принесет новый халат юноше, празднующему бар-мицву? А разве не рассказывали Шифре, как однажды Нимрод лично принес портному Ирмиягу кроватку для десятого мальчика, родившегося в этой благословенной детьми семье? Знала Шифра и то, что Нимрод незаметно оставил в руках полуслепого портного, кошелек с серебряными шекелями…
Теперь все это невольно всплывало в её памяти.
Возможно, думала она, её муж Бен-Цур знал многое из того, что дошло до её ушей лишь сегодня. Она взглянула на него и увидела, что его что-то настораживает. Шифра проследила за его взглядом и поняла, что он внимательно следил за внушительным количеством людей, пришедших проводить Нимрода в последний путь. Среди них не было ни одного римлянина, хотя они, как хорошо знала Шифра, чаще других пользовались услугами купца.
С его помощью они отправляли домой увесистые посылки. Брали у него взаймы солидные суммы денег, нередко забывая их возвратить.
Не считать же Корнелия представителем римских властей, с горькой улыбкой подумала она, Корнелий живет в Модиине более двух лет, и стал таким же, как все другие жители. Она вспомнила, как помогала ему и Бат-Шеве сажать их первый виноградник. Как подарила им несколько саженцев граната и смоковницы…
Вскоре к Шифре подошла Бат-Шева. При виде матери, обнимавшей своих взрослых детей, была растрогана. Однако открытие, которое мучило её, все же заставило Бат-Шеву поделиться с Шифрой. Она с тревогой спросила:
– Ты видела лицо покойного, когда его омывали?
– Нет.
– Я видела! – возмущенно прошептала Бат-Шева. – Его лицо было иссиня-черным, как у людей отравленных римским ядом. Об этом же мне сказал и Корнелий.
– Замолчи! – так же шепотом приказала Шифра.
Паланкин из грубо обтёсанных досок, окутанный белым покрывалом, был последним ложем Нимрода. Его несли, сменяя друг друга, Бен-Цур, Ицгар, Элька, кузнец Шмуэль, Давид, Ноах….
На кладбище, раскинувшемся вокруг могил семейства Хасмонеев, Слышались рыдания женщин, плач детей. Ицгар не отходил от усопшего. Раскачивался в глубокой печали. В надорванной рубахе, с головой посыпанной пеплом, он казался значительно старше своих лет. Глядя на него, еще громче рыдали стоявшие неподалеку женщины.
Относительная тишина наступила, лишь, когда Ицгар начал читать заупокойную молитву –
И вдруг над горевавшей толпой взвился истошный крик.
– Нимрод не умер! Его отравили римляне!!…
То была одна из женщин, окружавших Бат-Шеву. Этот крик эхом отозвался в лесу, запутался в густой листве дубняка, захлопал множеством крыльев взлетевших голубей.
Нимрода похоронили на кладбище, в неглубокой пещере, рядом с могилой его родного сына Ицгара.
Видя тяжелые переживания сына, и желая хоть как-то отвлечь его, Шифра велела Ицгару заняться приемом непрерывно прибывавших на прощальную трапезу.
Он и Элька расстелили ковры и множество циновок. Во дворе дымилось несколько очагов с большими сосудами густого чечевичного супа. Ни один человек не должен голодным покинуть двор. Ицгар был уверен, что таковым было желание Нимрода, его учителя, наставника, друга.
Весь день, до глубокой ночи не иссякал поток людей. Мужчины, женщины, дети робко протискивались в глубину двора, стояли вдоль стен, присаживались на корточках, размещались на рогожах, коврах, циновках.
Еды хватило на всех.
