Лёша толкует, что в науке имеет значение не только открытие какого-то явления, но и доказательство несуществования некоторых явлений и фактов. Скажем, Лавуазье доказал, что флогистон не существует, и это сильно продвинуло химию и металлургию. Или вот, второй закон Ньютона показал невозможность построения вечного двигателя второго рода, теплового, и это способствовало развитию теплотехники. Понятно, да? Тот кивает.
“Вот мне, - говорит Лёша, - удалось доказать невозможность существования пространственного явления (я напишу тебе его название), что в отдалённом будущем даст возможность осуществления межзвёздной связи с минимальными энергетическими затратами. Так понятно, да?” Корреспондент кивнул. Лёша расписался у него в блокноте в знак того, что записано правильно, они расстались.
К тому моменту, когда появилась статья в газете, Лёша забыл о журналисте. И вот утром, идя по коридору на кафедре, видит у газетного стенда кучку веселящихся старшекурсников и аспирантов. Ему предложили почитать статеечку, обведённую красным.
Лёша читает, что молодой учёный-теоретик имярек доказал второй закон, из которого следует, уже окончательно, что тепловой вечный двигатель построить невозможно. За что и получил Премию Ленинского Комсомола. И пока Лёша осмысливал прочитанное, ему задали вопрос: а как ему удалось так лихо расправиться с мечтой человечества и нет ли ошибки в доказательстве? И все радостно заржали.
Так получилось, что я разбил свои очки. Устал, бегая по лестнице вверх-вниз, потому что автоматика плохо работала, пришлось бегать часов девять подряд. Зацепился ногой за ступеньку, рожей об пол – ну и всё. Хорошо, что уже процесс закончился, вот меня и повезли на легковушке в “Оптику”. А там только обед начался. Парни обещали через часок подскочить и свалили.
Ну, они свалили, а я стал ходить среди хрущовок взад-вперёд. А на торце одной хрущёвки нарисован российский триколор с портретом Жириновского на фоне. И соответствующая приглашающая надпись. Ни за что не вошёл бы, если б не дождь. Зонтика нет, торчать ещё минут сорок. И пошёл. Интереса для, а лучше мокнуть, да?
По площади – две квартиры, в межоконных проёмах всякие плакаты-цитаты-портреты, в помещении расставлены столы с литературой и наглядными пособиями, несколько телевизоров, пачки кассет с записями. Улыбчивые плотные парни в кожанках приглашают, спрашивают, откуда. Говорю, что питерский, в командировке, да вот очки разбил, жду, пока обед закончится. Поговорили о перспективах движения, будущем партии. Вернее, они меня просвещали, я слушал. Я своё незнание их программ объяснил постоянными командировками. Они собрались дать мне литературы да заодно расписаться в журнале посетителей. Спросили Ф.И.О. Я назвался.
Ну, и началось. Как-как фамилия? Я повторил. Это что, еврейская, что ли? (А фамилия моя английская. Мои предки, английские инженеры, приехали в Россию по приглашению Павла I. Но если людям хочется, почему бы и нет?) Конечно, говорю, мы евреи, никогда не связывались с неевреями, гоями то есть, это у нас недопустимо. Все ведь отвернутся, нельзя так. И у меня жена еврейка, невестка еврейка, всё как надо. Но, говорю, мы же российские евреи, мы патриоты. Я вот даже в армии служил три года. Ну, не в пехоте, конечно, в штабе писарем. Нельзя нам на брюхе ползать или из пушек стрелять, что вы, ребята. И по командировкам мотаюсь постоянно. Так что я свой, русский, только еврей. Понимаешь, говорят, мужик, мы, где-то, тебе даже симпатизируем, но наше движение чисто русское, национальное, мы не фашисты какие–то, но мы просто русские. И соблюдаем национальную чистоту рядов. Мы рады, что ты на нашей стороне, это хорошо, но…
Ну а как же, говорю, а Жириновский? Чисто русский человек, говорят. Вульфович – чисто русский?! Ты, говорят, ничего не понимаешь, Вульфий – старинное русское имя, ещё дохристианское.
Обеденный перерыв в “Оптике” закончился, я пошёл туда, выразив глубокое сожаление по поводу невозможности участвовать в их движении.
До начала занятий оставалось много времени, поэтому Сашка проходила по Московскому проспекту до Фрунзенского универмага, бродила по этажам, вздыхала от отсутствия денег и шла к Техноложке. Там мы встречались, шли в столовую – и на занятия.
Тот злополучный день был, кажется, обычным. Только на третьем этаже продавались песцовые шубки по 2900 рублей, деньги в советское время немыслимые. Откуда такие у студентки-вечерницы? А посмотреть на себя в зеркало в такой шубке так хочется!
Короче, Сашка сама столкнула каменюку с горки.
Она подошла к продавщице и попросила померить шубку. Та ей ответила, что, вот меряют всякие безденежные, купить не могут, а шубка от лапанья желтеет, её потом не купят. А отдуваться-то кому? То-то. Посмотрела, ну и чеши себе дальше. А Сашке уже, извините, шлея под хвост попала. Она сунула руку в свою сумочку с лекциями, пошевелила в ней пальцами и с глубочайшим сожалением в голосе произнесла:
“Ах ты, несчастье какое, пяти рублей не хватает. Что делать? Пока я за деньгами, а её купят.”
