Прошло пятьдесят лет, а я до сих пор горжусь своей идеей и счастлив, что именно меня подполковник Суворов положил рожей в лужу, по которой он предварительно прошёлся пару раз. Ух, как он взъярился, когда я закатил очередь в указанном им направлении! Потому что был уверен, что у меня был патрон в патроннике и автомат снят с предохранителя, иначе, по его мнению, я не успел бы так быстро! Хоть бы автомат проверил, идиот, как положено, прежде чем давать такую вводную.
На следующий день начался разбор и я заявил, что всё было не так. Дали автомат, я показал раз, другой, третий, десятый, пятидесятый. И вхолостую, и с патронами. И просто так. И по мишени. Просто удивительно, ведь есть же офицер, до которого мне, как до неба. И рота, которую он обучает. В голову никому не пришло.
Конечно, генерал снял с Суворова скальп, потому что я закатил очередь на весь магазин по стене склада боеприпасов, со стороны которого было “нападение”. Тревога в дивизии была что надо! Мне объявили отпуск за успехи в овладении личным оружием. Но пошло всё не так. Командир разведроты со смехом рассказал офицерам о наших тренировках, Суворов взбесился. Батя наш посоветовал ему “воздержаться от дурных проступков”, потому что “советский солдат самый находчивый в мире”. Скорей всего, именно это подействовало, он же знал, что тренировался не я один. Ротный в отпуск меня не пустил, потому что офицеров надо уважать, а не тренироваться ради мести старшему офицеру. “А кто ты такой, подумаешь, пара лычек, а он подполковник”. Хм. А кто-то там уже второй год талдычит о чести советского солдата, о высоком звании советского военнослужащего. Ротный сказал, что я так нихрена и не понимаю.
Ну и фиг с ним, нет и нет.
А зато какая рожа бывала у подполковника Суворова, когда мы проходили мимо друг друга, случалось.
Женя на практику попала в проектный институт и её сразу “воткнули” в кульман. Чертить она не любила и, само - собой, не умела, потому что была красивой и умела заставлять парней делать за неё всякую такую лабуду. Здесь парни тоже есть, но они заняты, чертят.
А тут - носом в мерзкий кульман. И ещё руководитель группы Сан Саныч самый настоящий сатрап. Всё крутится рядом и заглядывает через плечо. А что заглядывать, если она на практике, не должна же она всё сразу уметь, на то и практика.
Сан Саныч подошёл и спрашивает: “Женечка, что чертите?“ Как будто не видит, что она чертит. Женя ответила: “Сантехнику разношу.” Он хмыкнул: “Хм. А это что, писсуары? На какой высоте?” Женя пожала плечами: “Полтора метра” Сан Саныч удивился: “Да? А не высоко?” –“Да нет, -сказала Женя,- мужчины высокие, достанут.” Сан Саныч молча отошёл.
Подошёл снова, взял за локоть: “Есть разговор, Женечка”- и повёл её по коридору. Завёл в какую-то комнату, у дверей которой стояли парни, и показал: “Вот это, Женечка, писсуар, а если его поднять до полутора метров, понимаете, что получится?“- и показал руками, что получится. Женя пулей вылетела из мужского туалета, увидела стоящих у дверей парней и всё поняла. Ой, как стыдно-то! И она, дура, не поняла, что “этот самый” привёл её в туалет. Ведь запах же! Какая дура! Ведь все теперь будут думать: раз красивая, значит, дурища. Пробка. Пенёк.
Эту историю рассказала нам сама Женя, когда мы в колхозе сидели вечером у костра. Разговор пошёл о женской красоте, помогает ли она в работе. Женя была уже заместителем ГИПа и восприняла это, как намёк. “Вот так вот, девушки, - сказала она, конечно, хорошо быть красивой, да. Помогает найти хорошего мужика. И вообще… А вот дура я или нет, до сих пор не знаю. Пашу, как лошадь, сами знаете. Как понять, умная я или просто красивая кукла в постель? Кто бы сказал…”
Ей сказали через сорок с лишним лет, провожая её на пенсию с должности главного инженера этого проектного института: “Мы рады, что работали под началом такого умного знающего инженера и красивой женщины.”
Лёша получил “Премию Ленинского Комсомола” за что-то сугубо математическое. Такое, знаете, заумное, понятное только математикам, да и то далеко не всем. Очень, знаете ли, не всем. Он был аспирантом, получал сущий пшик, а премия - это деньги.
Лёша был рад, коллеги поздравляли, а тут пришёл корреспондент. Интервью ему надо. Лёша говорит, что никакого интервью, вообще никакого, всё равно ты ничего не поймёшь, очень редко кто понимает; на всей Земле, мол, этим занимаются, может, несколько тысяч человек, очень узкая проблема; ты иди, родной, мы работаем.
Тот к завкафедрой с жалобой: прессу молодёжную обижают. Лёша говорит заву, что объяснить этому типу ничего не сможет, не в состоянии просто. Тот всё понимает, но просит Лёшу: надо, Лёша, надо.
Лёша от безвыходности говорит корреспонденту: писать будешь только то, что я скажу, ни слова лишнего. Тот кивает: да.
