Жорики пошёл служить, а на его койку поселился парень, назвавшийся Сэмэном. Мы потом его так и звали. Когда он спал, то всегда укрывался своей курткой, которую он называл кухвайкой. Ну, как многие украинцы, он вместо “ф” говорил “хв”. Он очень берег свою “кухвайку”: это было всё, что ему осталось от отца, которого он, видимо, любил. О себе он говорил, что он “з Украйины” - и всё. Есть ли у него родные, где он родился – мы не знали о нём ничего. По его фамилии – Мыхайлив – знали, что он из Западной Украины. Просил, чтобы говорили с ним только по-русски. У нас были его земляки, но и с ними - только по-русски. Он никогда с нами ничего не праздновал, не ходил в кино, не ходил за грибами. Целыми днями сидел в читалке и всегда в одиночку. Спортом не занимался. И к девчатам не ходил. Какой-то не такой.
.Потом случился пожар, барак наш почти выгорел, Сэмэн полез за своей “кухвайкой”, но спасти её не удалось. Лечил ожоги и ругался. Как-то у него сорвалось, что не так её жалко, как пуговички. Мы решили, что заговаривается парень, больно всё же. У нас поговорка появилась: не так “кухвайку“ жалко , как пуговички.
Мы с ним вместе служили в армии все три года. Уже на третьем году, зимой, он сильно поджёг свой бушлат у костра. Глядя, как он чмокает губами, рассматривая дырки в бушлате, я поддел его: “Ничего, главное, пуговички целы”. Он с сожалением посмотрел на меня: “Дурак ты и дураком останешься, что ты понимаешь в пуговичках!” – “Да ты что, серьёзно, насчёт пуговичек?”. – “Ну да, о них,”- ответил Сэмэн. Тяжко вздохнул и рассказал.
Оказывается, после войны его отец нашел в лесу схрон с оружием и целым ящиком золотых монет. Оружие он не тронул, а часть монет рассовал по карманам, рассчитывая прийти ещё раз. То ли отца кто-то видел, то ли там вообще охрана была, Сэмэн не знает, но отцу подбросили записку: верни, что не твоё, а то… Отец ничего не вернул, потому что “энкаведисты” много там стреляли, Сэмэну было тогда лет семь-восемь, не помнит особенно. Точно знает одно: мать пришила вместо пуговиц на зимнюю одежду золотые монеты: на своё и отцово пальто и на “кухвайку”. На всякий случай. Вскоре отец пропал, хата сгорела, и осталась от всего добра только “кухвайка”. Они с матерью кое-как выжили, потому что в селе боялись им помогать. А монеты продавать страшно. Потом матери не стало, и он уехал в Сибирь, подальше. Друзей заводить боялся, мало ли что. Когда сгорел барак, ему стало легче, хотя и не удалось спасти монеты. Вот скоро дембель, и пошли они на хрен, эти золотые монеты, это чертово богатство. Лучше он сам заработает, чем трястись, как они с матерью.
У прораба Бондаренко был длинный нос и не было подбородка. Чтобы не походить на крысу, он носил бороду. Борода была похожа на проволочную, и это служило предметом постоянных шуток.
И ещё, он невнимательно читал наряды, в основном, смотрел на сумму. Если он считал, что денег слишком много, читал внимательно и безжалостно уменьшал. Он это умел.
А я был бригадиром молодым и, признаться, никчемным. Просто ребята решили, что если у меня почти десять классов, а у них по четыре, то бригадиром должен быть только такой высокообразованный. Я же не очень знал, что такое наряды, как их составляют и на основе чего. Ну и “пролетели” мы с заработком один месяц, второй. И ребята решили воспитывать из меня хорошего бригадира, устраивая мне воспитательный мордобой. Просто, если я слов не понимаю, должен понимать кулак. Не может быть, чтобы человек с таким образованием не мог ради бригады постараться. Не хочет – надо заставить. По–ленински: не можешь - поможем, не хочешь – заставим. Дали месяц на раздумье.
Чтобы разобраться во всем, нужно было время, а его не было, пора было составлять наряды. Я составил описание работ, но получалось мало. Что делать? Чтоб ты, зараза, думаю, со своей проволочной бородой, нечёсанной и неполотой. Передо мной пачка бланков лежала, и я чисто механически написал: “Прополка бороды про--раба Бондаренко, ед. изм –штука, кол-во – 10 тыс/м.кв., расценка – 10 руб/1000 шт”. И следующая строка: “Окраска бороды прораба Бондаренко в рыжий цвет квадратно-гнездовым способом”. Денег тоже немного. И так далее.
Только я вовсю расписался, как вваливается Бондаренко: “Сколько телиться будешь, завязывай.” Цапнул из рук наряды, быстренько просмотрел суммы, подмахнул и сунул себе в портфель. А я остался сидеть, как говорят, с раскрытым ртом. Когда он прочтёт, он же мне устроит. Должен же он читать, что там написано.
Оказалось, не должен. То есть, деньги мы получили, а ребята сказали, что вот, мол, просто побеседовали с тобой – и сразу денег больше стало. Да. Если бы они знали.
