Мы подкрепились, и старшина сказал, что мы идём в кино, он узнал, где это. Деньги были у меня, я прошел к окошку кассы и постучал. ”Чё тарабанишь, кино началося, приходи завтра”-ответил женский голос. Я крикнул: “Всё, товарищ старшина, уже не пускают, опоздали”. Из окошка высунулась женская голова: “Какой старшина, вы чего, ребята?”.Увидела нас и заспешила: “Счас, ребятки, счас, всё будет, как надо”. Открыла входную дверь, завела нас в зал, где уже вовсю шёл фильм, включила свет и закричала: “Васька, солдаты пришли, давай сначала! Девки, разбирайте солдат!”.
Это был праздник, какой-то второй Дорогобуж. Мы там были неделю, и были самыми для всех желанными людьми. Офицер, с которым мы работали, объяснил просто: здесь немцы были, творили всякое, люди помнят, что солдат брюхо под пули подставляет, чтобы гражданские живы были.
Как всё просто…
Мы вошли в лес и удивились обилию ягод прямо у дороги. Водитель спокойно объяснил: “В деревне одни алкаши да дети, вот “хозяина” некому пугать, - и показал,- вон, видишь, “хозяин” отметился”. На земле лежала замшелая коряга со следами от зубов, под корягой небольшая продолговатая ямка с полосами от когтей. Появилось ощущение падения с большой высоты, ноги задрожали. ”Ничего, - сказал водитель, -он сейчас добрый”. Девчата разговора не слышали, они моментально окружили огромный малинник и молча в него врезались. А мы стали искать грибы.
Времени прошло минуты две или три. Сначала раздался одиночный визг, почти сразу же за ним рёв медведя, за этим – мощный хоровой женский вопль. И удаляющийся треск. Выскочившие из малинника девчата на большой скорости рванули к автобусу. Водитель и я - за ними.
Близко к автобусу подойти было нельзя из-за ужасной вони, исходившей от Лильки: это её визга медведь испугался и обделал содержимым своего кишечника. Вот эта самая “медвежья болезнь”.
Водитель Лильку в автобус не пустил. Девчата затопили баньку на берегу речки, Лилька залезла в речку, прополоскала там свою одежду и долго мылась в баньке.
По общему мнению, запах остался. Я тоже был с этим согласен. Поэтому, когда Лилька ночью, как обычно, пришла ко мне, ничего не получилось из-за отвратительного запаха от её волос. А волосы у неё были густые и длинные.
Лилька очень обиделась и больше никогда ко мне не приходила. Жалко, конечно, но очень уж воняло.
Я сидел в комнате и полировал свой любимый нож в форме малайского криса, когда вошёл Санька Немтой, держа большущую крысу в руках.
Собственно, Санька немым не был, он был почти совсем глухой. Лет в десять он сильно простудился, что-то случилось с отцом, он испугался. И оглох. Говорил он с трудом, по памяти. Вот его и звали Санька Немтой. Именно немтой, потому что немой означает – не мой, чужой. А он свой, только немтой.
Я был единственным в бараке, кто не смеялся над ним, поэтому Санька часто ко мне заходил. Поговорить. Правда, иногда смеяться над ним было опасно: он мог озвереть, и тогда становился страшен: при ста с лишним килограммах он состоял только из мышц и костей. Со мной у него была дружба.
А крыса была его личным врагом: она прогрызла его чемодан в кладовке и изуродовала его любимую книжку сказок кавказских народов. Шикарная такая книга, подарок. И вот он её поймал. Санька держал крысу за шею и задние лапы, растянув, как тетиву. “О, - сказал он, омал, уву обагу”.Санька дал мне насладиться своим триумфом и предложил: “Угай, д-д,авай ххиаином и па-па озом”. Я согласился, от крыс не было спасения. Керосин был, взяли тряпку, дратву, мой нож, пошли в коридор, подошли к крысиной дыре в углу около умывальника, присели. Я обмотал крысу дратвой, привязал тряпку, облил керосином и поджёг.
Что можно сжечь деревянный барак, мы как-то не подумали. Это уже потом, после “разбора полётов”. А тут получилось всё не так.
Когда тряпка загорелась, Санька стал совать крысу головой в дырку и отпустил её голову. И эта зараза, вместо того, чтобы нырять под пол и поджигать барак, извернулась и нырнула Саньке в трусы. Может, она нырнула бы в мои, но на мне были плавки, а на Саньке – “семейные”, как их теперь называют, трусы. И там она вцепилась зубами в Санькин член.
Санька заорал, вскочил, попятился, пытаясь одновременно вытащить крысу и погасить огонь. Зацепился за ножку умывальника, упал на пол, ударился головой об бутылку с керосином и вырубился.
А мне, признаться, сначала стало смешно, дуболому. Потом схватил с пола свой нож и воткнул в крысу. Она вякнула и сдохла. Я отцепил крысу и услышал женский вопль:” Убили, убили!” Это дежурная, Машка-дура, пошла посмотреть, кто орёт, а тут я с окровавленным ножом над лежащим Санькой. Народ, само-собой, из комнат выскочил. Погнал их за врачом, а они, кретины, узнав, что произошло, устроили коллективное ржанье. Смешно им.
Пока врач пришёл, Санька очухался, я “обезвредил” Санькину рану своей мочой, перевязал куском простыни. Врач поставил Саньке скобки на голову и попытался снять с Саньки трусы. Санька воспротивился: “Свои снимай, у тебя свой есть, вот и смотри“.
