Истина следующая – научные суда при исследованиях тоже вылавливают рыбу. Эта рыба и является научной квотой. Без исследований промысел ограничивают. Могут и запретить, потому что не известен запас. Можно так переловить определенный вид рыбы, что возобновление промысла может быть отсрочено на десятки лет.
Наверняка, все помнят вкуснейшую нототению – промысел закрыт уже очень давно. Запас черного палтуса и золотистого окуня тоже находится в депрессивном состоянии. Периодически закрывают промысел мойвы из-за перелова. Примеры грустные, за каждым – судьбы людей, пострадавших материально из-за нестабильного промысла, потерявших заработки и саму работу.
За 28 лет моей работы в ПИНРО произошло 11 реформирований управления рыбным хозяйством на федеральном уровне и сменилось 13 руководителей Росрыболовства, большинство из них по своему базовому образованию и производственно-управленческому опыту не имели к рыбной промышленности никакого отношения (например, были технарь и экономист, военный журналист и энергетик).
Во времена Советского Союза вопросами рыбной добычи и соответствующих рыбопромысловых исследований занималось Министерство рыбного хозяйства. В новейшей истории был проведен ряд реформ и настолько своеобразное значимое и сложное министерство было преобразовано в Федеральное агентство по рыболовству (ФАР) и включено в состав Министерства сельского хозяйства. То есть теперь Министр сельского хозяйства командовал ФАР и всё финансирование шло по остаточному принципу. А ведь это понижение статуса – когда наш руководитель ФАР не может на равных встретиться с министрами рыбного хозяйства иных государств. Вместо него встречается Министр сельского хозяйства.
Лично мне просто удивительно, как аграрий разбирается в рыбных запасах, строительстве сложного флота, очень сложных вопросах о квотах на вылов рыбы, невероятно заковыристой логистике, подготовке специалистов в профильных колледжах и институтах. Неужели в стране нет профессионала с соответствующим образованием и многолетним опытом работы в рыбной отрасли?
А ведь, к примеру, в Норвегии – стране с очень протяженной береговой линией и громадными запасами рыбы, никто не стал реформировать Министерство рыбного хозяйства. Там это весьма значимый и уважаемый политический и экономический игрок. Положительный опыт даже конкурентов нельзя отметать.
В нашей стране самая протяженная береговая линия. Запасы рыбы и иных водных биологических ресурсов – велики́ и очень значимы. Считаю, что ФАР надо выводить из-под «крылышка» Минсельхоза и преобразовывать в полноценное министерство. А то так и будем покупать чужие морепродукты по значительным ценам и постоянно спрашивать: «А куда девается наша рыба?»
Еще один удивительный сюжет – про различие встреч на берегу в родном порту и в иностранном. Вспоминаются строчки из письма обиженного моряка: «Вот и вернулись мы на Родину, Родину-уродину!», прочитанные мною в мурманской многотиражке – газете. Прямо скажем, злое определение. Но оно имело под собой основу. Видимо, это были пережитки еще тех, репрессивных времен. Когда каждого возвращавшегося из-за «бугра» считали вражеским агентом. Даже если это был моряк, бывавший за «бугром» по служебной надобности.
Теперь, собственно, об эффектах. Нравы на проходной нашего рыбного порта были собачьи – обыску на выходе подвергали все сумки и чемоданы. Искали ворованную рыбу и еще Бог знает что.
На входе в наш порт отнимали всё найденное спиртное. Чаще неофициально, просто «пошел вон!». Изредка заводили дело, с протоколом и последующими разборками в родной конторе.
На проходных в инпорту такого просто не было. Там, собственно, и самих проходных не было, сошел с трапа – и ты уже в городе, проход по порту свободный, никаких заборов. И рыбу мы выносили в город для угощения знакомых, живущих в этих самых чужих городах, совсем бесконтрольно. И спиртное проносить на борт нам не запрещали, это в том случае, когда покупали в местных магазинах. Именно там я впервые приобрел вишневое вино датского и испанского производств, штука редкая, вкуса необыкновенного.
Почему в родных портах нам, морякам, не разрешалось выносить рыбу, которую мы сами же ловили – для меня загадка до сих пор. За борт выбрасывать тоннами можно, а принести домой семье несколько кг – нельзя!?
После длительного рейса наши силовики, погранцы и таможенники, могли на много часов задерживать судно на рейде, обыскивая помещения, как жилые, так и служебные. Как правило, ничего не находили. Но «кровь пили» долго, не отпуская народ домой, к семьям. В конце рейса это особенно чувствительно. Хорошо, что со временем нравы стали мягче, видимо, до кого-то дошло, что не все наши граждане – враги народа.
При заходе в инпорт аналогичные процедуры открытия границы для экипажа редко занимали более получаса. Два-три чиновника проходили в каюту капитана, подписывали необходимые бумаги, задавали пару-тройку вопросов, и всё! Экипажу разрешали выход в город.
