Повод к вызову: порубили топором. Место вызова: «шанхай», списанный барак, там даже электричества нет. Сидят в потемках двое. Сначала показалось, что мужчина и женщина. Оказалось, что сестры-старушки. Та, что я за мужчину принял, одета в мужскую одежду и прическа у нее сантиметровая, только из заключения освободилась и приехала к сестре, а сожитель сестры порубил их по пьянке топором, вчера еще. Вот сидят они. Нормальные люди в шоке были бы, а эти – нет. Осматриваю. У хозяйки плечевой сустав разрублен, косточка, как для борща, видна. А у той, что из лагеря, здоровенная рана на спине. Я ее осматриваю, а она «Беломор» курит и дым у нее сзади через рану выходит. Потом рентген показал, что у нее четыре ребра разрублены и легкое повреждено. Когда я привез их в приемный покой, дежурный травматолог ее тоже сперва за мужика принял, так что дело не в освещении.
Повод к вызову: отрубил пальцы топором. Действительно, отрублены три пальца на левой руке. Пострадавший трезвый. Спрашиваю: «Как это произошло?» Рассказывает: «Сожительница обвинила меня, что я украл у нее деньги. А я денег не брал. Ну, как я еще мог ей доказать? Я взял топор и отрубил себе пальцы».
Зима. В три часа ночи на «скорую» прибегает продрогший полуголый мужик с «фонарем» под глазом. Говорит, что его избили и ограбили. Ограбили его как-то странно. На нем рубашка с галстуком, носки. Верхней одежды, брюк, обуви, шапки - нет. Но на руке золотой перстень-печатка и золотые часы. Ограбили!
Вызывают нас как-то в лагерь «на горку»: отравление лакокрасками. Отравление тяжелое. Больной в коме. Давление низкое. Пришлось нам его и промывать и. капать.
Он весь расписной – в татуировках, значит. На своем веку довелось мне повидать немало татуировок: видел и Сикстинскую мадонну и трех богатырей, и церкви всякие, и вождей революции, и голых красоток в лапах орла, и даже кочегара, закидывающего лопатой уголь в задний проход, надписи видел всякие – от банальных «не забуду мать родную» и «они устали ходить по зоне» до латинских изречений с грамматическими ошибками.
Но таких татуировок видеть мне еще не приходилось. Естественно, на всех пальцах были татуированные перстни. Руки обвивали могучие змеи. На верхних веках было выколото «Не буди». На правом плечевом суставе – эполет с кистями. На правой половине груди - череп. В области сердца вытатуирован большой гвоздь со шляпкой, как бы забитый в сердце. Из-под левой лопатки выглядывал вытатуированный загнунутый острый конец этого гвоздя. Со стоп на нас глядели широко раскрытые глаза. Все было сделано с несомненным мастерством.
Но главный сюрприз ожидал нас, когда нам понадобилось вывести у отравившегося мочу,– на головке полового члена была вытатуирована большая синяя муха!
Повод к вызову: лежит человек на улице. Мужчина, значит.
Интересно, что в русском языке «человек» и «мужчина» – скрытые синонимы. То есть, не так, как в большинстве европейских, да и не только европейских языков, где они просто обозначаются одним и тем же словом. Но если плохо женщине, у нас так и скажут, а если - мужчине, скажут « плохо человеку». Да и выражение «пожилой человек» означает старика, а не старуху, а «молодой человек» - юношу, а не девушку. А в родственном украинском языке «чоловик» - это муж. Но это так, к слову.
Едем, подбираем на снегу мужика. Пьян изрядно. На ногах не стоит, продуктивному контакту не доступен, но на пары нашатыря и похлопыванья по щекам, бурно реагирует защитными движениями и бессвязной речью, в которой можно разобрать лишь матюги. Беру его на носилки в машину, осматриваю. Повреждений и отморожений, вроде нет, но зрачки разные по величине, и на одном глазу реакция на свет и роговичный рефлекс отсутствуют. Выходит, что не просто пьян, а с черепно-мозговой травмой, ушибом мозга. Везу его в больницу.
В приемном покое, в тепле начал мой мужик на каталке вертеться. Тут и выпал у него... стеклянный глаз. Нет, значит, никакой черепно-мозговой травмы, просто пьян.
Работал в Воркуте замечательный врач-нейрохирург Ильмар Эустафиусович Сааре. Многие его до сих пор добрым словом поминают.
Хоть и прожил в Воркуте больше четверти века, говорил он с сильным эстонским акцентом, растягивая гласные и превращая звонкие согласные в глухие. Например, реаниматолога Букина он приветствовал: «Тоохтор Пуукин!». «Букин я!», - недовольно отзывался тот. «Пуукин», - соглашался Сааре. Правда, и отчество самого Сааре мог выговорить далеко не каждый, произнеся «Эуста...», дальше срывались на свист «фью», а у тех, кто пытался произнести его по складам, получалось что-то вроде «Эй-вставь-фуй-суевич», но доктор Сааре и не настаивал, чтоб его по отчеству звали.
