Петькин генерал, единовременно со всеми остальными полновесную рюмку заглотивший, ровно через секунду побагровел лицом и закашлялся так, будто ему, бедолаге, в широко раскрытый рот расплавленного свинца ливанули. Глаза его, в которых предвкушение сладостной встречи с алкоголем явственно прочитывалось, одним махом наполнились чувством глубокого недоумения. При этом они самым необъяснимым образом увеличились в размере больше чем в три раза и почти выпали из орбит. Из этих, практически вывалившихся глаз по багровому генеральскому лицу бурным потоком полились крупные, как виноград, слезы. Со всего маху рухнув на диван спиной подобно подпиленному дубу, «наш» генерал начал громко откашливаться и со всей дури колотить себя в грудь кулаками, будто стараясь выбить из организма не только то, что он секунду назад в себя проинтегрировал, но еще и собственные легкие. А также желудок вместе с пищеводом.
И только «васильковый» генерал, приученный любые невзгоды и неожиданности мужественно переносить и огорчения своего, если оно вдруг всей мощью неожиданно нахлынет, никоим образом не проявлять, стоял с каменным лицом Феликса Эдмундовича и рентгеновским взором сверлил противоположную стену. Через долгую минуту он гулко глотнул содержимое рюмки, загнав его в самую глубь своего организма, и, помолчав с минуту, к «нашему» генералу обращаясь, бархатистым баритоном произнес:
– Ох, и гнида же ты, Петрович!
«Наш» генерал, который, как мы все теперь понимаем, был в свое время рожден от отца своего, Петра, с таким обидным утверждением не согласился и, малость откашлявшись, предположил, что гнида, скорее всего, не он, а совершенно наверняка ординарец, каковой теперь сидит в приемной и домой поскорее улепетнуть мечтает. И раз уж он, ординарец, та самая гнида и есть, а в этом Петрович абсолютно уверен, то улепетнуть ему позволить никак нельзя и нужно, на месте удержав, множество наводящих вопросов ему задать. Для полного прояснения случившегося недоразумения, так сказать.
Однако ординарец, вызванный для детального дознания и с самого порога той самой «гнидой» громко обозванный, в низменности собственной натуры признаваться ни в какую не желал и свою непричастность доказывал тем, что ну никак он не мог, вот те крест. Якобы у него, у ординарца этого, совсем недавно на любовном фронте небольшой конфуз со здоровьем случился, и он уже две недели как об алкоголе только мечтает, потому как антибиотик, в его организме неустанную борьбу с грамотрицательным диплококком ведущий, употреблению Spiritus vini[3] сильно противится и неприятными последствиями сулит.
Кожевенный доктор, который ординарцу курс лечения прописывал, так ему и сказал. «Ты, – говорит, – капитан, бухать даже не вздумай, а то сдохнешь ни за грош. Помрешь, как собака хворая. И на эти свои бля. ки пока ходить не моги, – говорит. – Охолони чутка! Не порть нам статистику по заболеваемости! А вот как только пролечишься, – говорит, – и срамной болезнью народ стращать прекратишь, так всегда пожалуйста – дуй до горы, слабостью слабого пола в свое удовольствие пользуйся. Скотина…» Так что, не столько судьбы собачьей опасаясь, а скорее о новых сексуальных похождениях мечтая, к полуштофу ординарец не прикасался как минимум последние две недели. Да и вообще, не далее, как неделю назад, сам генерал почти в том же составе День физкультурника отмечал, и никаких претензий к напитку тогда не возникло. Точно не возникло! Так что он, ординарец, вовсе не виноватый, и истинную причину нужно в другом месте поискать.
В общем, разошлись генералы неудовлетворенные, с ординарцем на всякий случай за руку не прощаясь, а генерал Петрович еще долго в одиночестве сидел и тихо грустил, потому как незаслуженно присвоенное звание «гнида» с него до тех пор, пока полная ясность не наступит, «васильковый» генерал снимать напрочь отказался.
Вот какую удивительную историю поведал Картофан Петьке, начавшему понимать, куда родимый ротный клонит, и оттого зардевшемуся ярким пламенем лопоухих ушей.
«Ну посидели себе тихонько, ну музычки малость послушали, – продолжил излагать Картофан в философской задумчивости. – Так что ж с того? Дело понятное, молодое. Разве кто супротив или спрос какой за музыку учинил? Да ни Боже ж мой! Слухайте себе, сынки, сколько влезет. Только чтоб потом и порядок, и полный ажур были! Да и за графинчик тот тоже спрос невелик. Кто вообще за графинчики переживает? Вы бы его, как только до донышка допили, вообще выбросить могли. Генерал-то решил бы, что никакого графинчика и не было вовсе, что память его подводить стала. Приказал бы, и ему враз три новых поднесли бы. Полных, по самое горлышко. Аж бегом поднесли бы! Ну так нет же ж, вы же ж, дурни глупые, совсем с умишек своих посходили! Вы зачем, баламошки кривобокие, генералу в графин замест спирту замечательного обычной воды из-под кранту туалетного набулькали?! А?!!!»
