Спалив дома весь запас марганцовки, а заодно и кухонный стол, маленький Анатольевич воспылал к великой науке такой страстной любовью, что поспорить с ним в крепости этой любви могли разве что господин Менделеев, всем известную таблицу придумавший, или Альфред Нобель, который, между прочим, тоже химиком был и нахимичить на досуге что-нибудь этакое очень уважал. Так что ему, Анатольевичу, всем сердцем отдавшемуся науке о веществах и их превращениях, ставшему взрослым и чрезвычайно придирчивым к качеству окружающего алкоголя дяденькой, реализовать небольшой кусочек химической лаборатории под названием «перегонный куб», было так же просто, как вам, к примеру, поутру яичницу скушать. Построив этот девайс профессионального «муншайнера»[4], Анатольевич и для себя, и для сотоварищей вопрос алкогольных сомнений решил раз и навсегда.
Будучи человеком достаточно хорошо обеспеченным, я бы даже сказал – богатым, Анатольевич под благородный процесс самогоноварения отвел пару строений своего загородного имения, раскинувшегося на десяти гектарах первобытной тайги. Строения были срублены из кругляка сибирской лиственницы, и это придавало производимым здесь напиткам еще большей чистоты и органичности. При производстве «божественного напитка» ингредиенты использовались исключительно природные, только наилучшие и самого что ни на есть высокого качества, а широта ассортимента этих ингредиентов удивила бы даже китайского травника, постигшего секрет бессмертия.
Отринув банальную ржаную или кукурузную муку, Анатольевич экспериментировал и с рисом, и с гречневой крупой, и даже с привезенным из-за границы маисом, совсем не подозревая, что этот маис как раз и есть та самая кукуруза. Сусло будущего самогона настаивалось и на кедровых орехах, и на таежном меде, и даже на женьшене, который ему присылали друзья-товарищи с Дальнего Востока. Самогонный аппарат, который своим внешним видом больше напоминал «машину времени» из фильма «Иван Васильевич меняет профессию», ему спроектировали на кафедре прикладной химии местного университета, а произвели, собрали и отладили в цехе местного авиационного завода. Из тех же материалов произвели, из каких современные авиалайнеры строят. Шкаф управления температурными и технологическими процессами спроворили на одном из оборонных заводов, и потому контроль за рождением «первака» управлялся автоматикой с неменьшим тщанием, нежели присмотр за полетом баллистической ракеты.
Учитывая все вышесказанное, стоит ли удивляться тому, что плодами работ неутомимого искателя Анатольевича были и удивительно ароматная «Гречишная на рябинке», и незаменимая для укрепления иммунитета «Кедровка на маисе», и даже «Специальная мужчинская», настоянная на каком-то тайном наборе трав и работающая куда как эффективнее хваленой «Виагры».
Будучи человеком тонкой и чувствительной натуры, разливать все это жидкое золото по банальным стеклянным бутылкам Анатольевич позволить себе никак не мог. Оно и понятно! Стеклянная четверть, в какую деревенская бабка своего «картофельного, вонючего» по самое горлышко заливает, для выстраданных шедевров Анатольевича ну никак не подходила. Нужно было что-то иное. Что-то возвышенное, что ли… Возвышенное нашлось в учебнике по истории, который сын Анатольевича по всему дому разбросал. На картинке, подвернувшейся под ногу Анатольевичу, красовалась великолепно стройная и в то же время удивительно мощная греческая женщина, нареченная гордыми, но художественно одаренными греками кариатидой. Женщина была мраморной, и, помимо достоинств в виде крохотной туники и внушительного четвертого размера, углядел Анатольевич сосуд, каковой эта белокаменная обольстительница держала в руках. Это была амфора. Здоровенная такая пуля из обожженной керамики с длинным горлом, в которую древние греки при желании по полтора ведра своих мавродафни и рецины за раз заливали.
И сама форма амфоры, и стоящая за ней история пленили Анатольевича до глубины души, и, решив, что тридцать литров в одну тару будет многовато, заказал он где-то в Грузии три десятка амфор вместимостью два литра. Почему именно в Грузии, непонятно. Возможно, где-то в глубине памяти хорошо образованного Анатольевича теплилось воспоминание о том, что Колхида – это единственное место, где вино производят не в деревянных бочках, а в огромных кувшинах-квеври, и потому к кому же еще, если не к грузинам, за производством глиняной посуды обращаться. А может и так быть, что мысль образцами грузинского гончарного искусства обрасти в голове его просто так, без всякого основания народилась, неважно.
