Но, нужно честно сказать, товарищи дорогие, что в пытливости ума и изворотливой изобретательности ни одному из рыболовов отказать было нельзя. Непростая жизнь советского мальчишки и последующая, не менее сложная жизнь взрослеющего мужчины во времена перестроечного лихолетья выплавила из них мужиков, способных сварить кашу из топора и, если вдруг потребуется, починить «мерседес», имея при себе лишь ведро гаек, ключ на тринадцать, молоток средних размеров и рулон изоленты. А если такому умельцу еще и моток проволоки добавить, то он совершенно спокойно мог бы и «феррари» не просто починить, а до состояния «совершенно новый автомобиль» восстановить. Особенно сообразителен и умен в таких вопросах был Дед. Пусть и был он старше всех остальных, но совершенно не выглядел человеком престарелым, и по какой причине ему такое прозвище присвоили, мне совершенно не известно. Может быть, внуков у Деда было уже предостаточно, а эти, «молодые», все еще со своими детишками, не очень-то и взрослыми, хороводились, не знаю, но только никто и никак Деда по-другому не называл.
Была у Деда собственная автомобильная мастерская, где он, проявляя чудеса изобретательности и демонстрируя ослепительный блеск своих золотых рук, как раз те самые «мерседесы» и «феррари» каждому страждущему починял. Мастерская была спроворена из двух, примыкающих друг к другу гаражей, и, несмотря на вечный творческий беспорядок в виде разложенных тут и там инструментов, а также парочки полуразобранных авто, приволоченных сюда для ремонта, было в ней удивительно уютно и тепло. Особенно зимой было приятно в этой мастерской. Дед, наплевав на все правила пожарной безопасности, растапливал приличных размеров буржуйку, стоявшую в дальнем углу мастерской, и от раскаленных боков печки шли волны мягкого тепла, а от треска березовых дров, жарко полыхавших внутри нее, становилось тепло и уютно не только телу, но и душе, и сердцу. По этой причине захаживать к Деду в мастерскую, особенно зимой, любили все рыболовы без исключения. Особенно по субботним дням. Когда завтра на работу не нужно и можно «пропустить по пятьдесят» в тепле и уюте Дедовой хоромины. У него для этих целей даже стол специальный был предусмотрен, вокруг которого стояли несколько разномастных стульев и пара замасленных и до блеска отполированных попами сидельцев лавочек.
Ну вот скажите честно, что вообще может быть лучше этого? Сидеть с друзьями, которых знаешь со времен молочных зубов, и неспешно закусывать богатой снедью, которую в обязательном порядке приносил каждый, млеть от тепла потрескивающей буржуйки и жара проваливающегося в живот «полтинничка», слушать неспешные разговоры обо всем и ни о чем сразу и понимать, что завтра еще только воскресенье и можно будет отоспаться. И вокруг удивительно так гармонично был разложен и разбросан хорошо знакомый каждому инструмент, так замечательно пахло смесью запахов масла, бензина и сварочной гари, что места роднее и уютнее для каждого из них в тот момент просто не существовало. И посреди всего этого – Дед. Царь, бог и император этого маленького царства мужского уединения. Всегда спокоен и уравновешен, не добр, но вовсе и не сердит, рассказывает что-нибудь интересное и, пользуясь положением старшего по возрасту, этих «малолетних недорослей» жизненным мудростям наущает. Нет! Решительно нет! Ничего лучше быть не может.
Ну вот теперь, под дубом, этот самый Дед, постояв в сторонке и молча оценив ситуацию, напомнил всем остальным, что у УАЗика есть и вторая лебедка и что ежели от второй лебедки трос как следует отмотать и к соседнему дереву притянуть, то УАЗик можно в растяжку выставить, тем самым его вертикальное положение во вполне себе приличное горизонтальное превратив. И тогда-то, как только такого положения многострадальный автомобиль достигнет, сразу обе лебедки от натяжения одним движением избавить нужно. И вот тогда-то УАЗик не на заднюю дверь и запаску, к ней прикрученную, с грохотом и потерей достоинства рухнет, а на все четыре колеса, амортизаторами подпружиненные, с небес снизойдет. А амортизаторы и пружины на то и рассчитаны, чтоб под тяжестью жизни прогибаться и от такой мелочи смерти своей не принимать. Не то что дверь задняя, которая, случись несчастье какое, обязательно погнется и придет в полную непригодность. Ну гениально же, а?! Как есть гениально! Сам Пифагор со своими треугольниками и углами, такой изобретательности и глубокому знанию геометрии от всей своей греческой души порукоплескал бы. Так и стоял бы в кожаных тапочках, в тунике, больше на банную простыню похожей, с венком из их греческой лаврушки, на седую голову водруженным, и радостно овацию выдавал бы.
– Μπράβο! Μπράβο στον λαμπρό παππού![6] – орал бы он во все горло и, может быть, даже трос до соседнего дерева тащить помог.
Ну а так как старика Пифагора рядом не оказалось и хвалебные панегирики «гениальному дедушке» на греческом языке орать было некому, феноменальности предложенного решения скромно порадовались лишь рыболовы, высказавшись в том смысле, что «дед-то наш – голова!».
